Павла с наслаждением отмокала в ванне. Она любила обжигающе горячую воду, жесткие мочалки и простое хозяйственное мыло, с которым женщины обычно стирают белье. От лаванды, цитруса, персика и прочей сладкой девчачьей дряни ее всегда начинало мутить. Откинув голову, она сквозь густой пар рассматривала омерзительные желтые цветочки на плитке. Какое убожество. Закрасить их черным маркером, что ли, чтобы не смотреть каждый день? Или хотя бы пририсовать толстую злую гусеницу? Шумел кран, стонали старые трубы. Возмущенно стучали в дверь и ругались на чем свет стоит остальные обитатели дома.

– Сколько можно!

– Не тебе одной надо в душ!

– Я еще даже зубы не чистил…

Слова, доносящиеся через дверь, на вкус пресные, как несоленый попкорн. Раздражение товарищей было наигранным, ненастоящим. Можно не придавать этому значения.

Павла вытянула руку, покрытую мыльной пеной, и пошевелила пальцами. Змеи извивались, словно живые. Она и сама была как змея: скользкая, жестокая, хитрая. Иногда ей снилось, что кожа обрастает чешуей, а во рту прорезаются ядовитые клыки. Неудивительно, что у нее никогда не было друзей.

Выбравшись из ванны, Павла сдернула полотенце, которым Егор занавешивал зеркало, и тщательно расчесала волосы. Без косметики лицо казалось совсем юным, почти детским. Только чернильные змеи обвивали шею, спускались на грудь и живот, ползли по ногам. Под левой ключицей раздувала капюшон гадюка.

Потребовалось много болезненных сеансов, чтобы набить татуировки, которые все равно обычно скрывала одежда. Зато собственное тело наконец-то перестало казаться Павле изнеженным и отвратительно красивым. Она почувствовала удовлетворение, словно внутреннее достигло гармонии с внешним. Что-то подобное она испытывала, когда в детстве разрисовывала кукол фломастером и выстригала им ирокезы.

– Ты там умерла, что ли? – крикнул Егор, саданув по двери кулаком.

Вкус во рту изменился. Исчезла кислинка маленькой ежедневной лжи, которой люди так любят пересыпать болтовню, называя это вежливостью. Павла словно прополоскала рот ледяной водой. Егор сердится уже всерьез. Пусть. Он умеет выглядеть угрожающе, но этот верзила не обидит даже муху.

Павла ничего не ответила. Не торопясь оделась, натянула футболку и рваные на коленках джинсы. Спрятала змей. Потом, помусолив карандаш, жирно подвела глаза черным. Только закончив макияж, она вышла из ванной и увидела причину раздражения Егора: вернулась Инга.

После ночи в особняке выглядела она так себе: бледная, синяки под глазами, рубашка явно с чужого плеча. Руки, сжимающие чашку, нервно дрожали. Павла могла бы спросить, как все прошло, если бы, конечно, ей было до этого хоть какое-то дело.

Обычно слова Инги на вкус были как спелая, истекающая соком груша, иногда – как дорогой горький шоколад. Порой, если она пыталась казаться лучше, чем есть, Павла чувствовала на языке мыльную пену – что ж, не худшее, что она пробовала.

Инга принадлежала к числу девчонок, которые становятся душой любой компании. И дело не в красоте – этим рыжая как раз похвастаться не могла. Ее оружием были заразительный смех, искорки в глазах и упрямое жизнелюбие.

Из таких, как Инга, получаются верные подруги и преданные жены. И то и другое было Павле одинаково противно.

Легко нравиться всем вокруг. Немного лести, немного умолчаний – и вот тебя считают приятным собеседником и добрым товарищем, с которым так удобно затоптать вместе того, кто тебе не нравится. Ложь ласкова. Никому не нужна колючая, жестокая правда.

Павла прошла на кухню, распотрошила пачку крекеров и плеснула в кружку холодного вчерашнего чая, вполуха слушая, как все хлопочут вокруг Инги. Та сбивчиво рассказывала о неудачной ночи. Несколько раз прозвучало имя Филиппа, каждый раз застревая на зубах вязкими ирисками.

Инга чего-то недоговаривала, но распознавать на вкус оттенки ее лжи не было никакого желания. Хотелось уйти и не слушать, как сливаются в монотонный пчелиный гул чужие слова. Преодолевая тошноту, Павла прихлебывала чай и терпела.

– Я же говорил, тебя нельзя отпускать одну, – проворчал Егор. – Хорошо еще, что он тебя водой облил, а не кислоты в лицо плеснул.

Павла почувствовала на языке ржаной хлеб, густо посыпанный солью, – вкус надежности, теплоты и заботы. Егор волновался за Ингу искренне.

– Интересно, почему Гаврила сказал о бесноватых? Такое уже случалось? – вставил Митенька.

Его слова были кислыми, как незрелые яблоки, когда рвешь их прямо с ветки. Сок мешался с металлическим привкусом крови из прокушенной губы – редкое, сложное, темное сочетание. Сначала это тревожило Павлу: что может твориться на душе у человека, слова которого похожи на сырое мясо? Но Митенька, к счастью, не был опасен. Кровь, которой отдавали речи мальчишки, была его собственной.

Как и ожидалось, бессмысленная затея Филиппа не привела ни к чему существенному. Пять дней прошли впустую, наступила новая неделя. Павла накинула куртку и спустилась с веранды.

– Нужно проветриться, – небрежно бросила она в ответ на недоуменные взгляды. – А то у меня от вас голова разболелась.

Выехав из тесного проулка на ухабистую, но широкую улицу, Павла ударила по газам. Двигатель взревел, перепугав сонных дворовых собак и бродящих вокруг дома кур. Дощатые заборы и запущенные сады по обе стороны дороги слились в разноцветную полосу кинопленки.

Ветер обжигал щеки. Павла любила быструю езду, проклятые места с дурной славой и опасных людей. Риск давно стал ее добрым спутником. Мысль о том, что однажды она ошибется, не справится с управлением и улетит в кювет, была на вкус как острый чилийский перец. В насмешку над смертью она носила куртку с призраком на спине и гуляла ночами по кладбищам. Но прямо сейчас Павла искала не новое приключение, а всего лишь сельскую почту.

Белое одноэтажное здание с двуглавым орлом нашлось напротив музея. Павла остановила мотоцикл у крыльца. Сидор Лукич, поливающий свой огородик, неодобрительно покосился на рычащее металлическое чудовище, которое нарушило утреннюю тишину. Павла в ответ показала язык.

На ходу обивая пыль с кожаных сапог, она взбежала на крыльцо почты. Ей повезло: дверь была открыта. За стойкой скучала среди газет с кроссвордами, лотерейных билетов и банок тушенки полная кудрявая тетка в розовой блузке. На вопрос, где здесь прячется телефон-автомат, она махнула в сторону маленького закутка справа от витрины. Павла купила карточку. Длинный номер она набрала по памяти.

– Алло! Эт-то хто? – раздался в трубке надтреснутый старческий голос.

Павла еще помнила, что когда-то у него был вкус горячих оладий с малиновым вареньем. Пока несколько месяцев назад его не перебила горечь лекарств.

– Привет, бабуль, – проглотив комок, сказала она. – Прости, что забыла позвонить в воскресенье. Как ты себя чувствуешь?

Тихий голос в трубке успокаивал. Бабушка уверяла, что все хорошо, слегка журила за безалаберность, осторожно интересовалась, не завелся ли у внучки молодой человек… С каждым словом мерзкий вкус лекарств все сильнее заполнял рот тошнотворной горечью. Голова закружилась, и Павла уперлась лбом в холодную металлическую коробку телефонного аппарата.

Когда-то, миллион лет назад, у Павлы была нормальная семья, а любящие родители читали ей сказки, в конце которых всегда торжествовала правда. Коварное зло, побежденное и жалкое, убиралось прочь. Принцессы были добры и любили искренне, а не по воле долга. Отважные принцы ради них рисковали жизнью и совершали подвиги. В сказках не было места для лжецов и предателей.

Мама бралась за книгу чаще: папу все время отвлекали бесконечные командировки.

– Работа, – говорил он со вздохом. – Ничего без меня не могут.

И уходил, поцеловав дочку в макушку. Его усы были колючими, как обувная щетка, зато глаза всегда смеялись. Возвращаясь из очередной командировки, папа привозил игрушки для Павлы и украшения маме.

– Люблю баловать моих девочек, – говорил он.

Он действительно никогда не был жадным. На полках в детской, как манекенщицы на модных показах, стояли длинноногие Барби с одинаковыми улыбками на пластиковых лицах. Огромные плюшевые зайцы и медведи собирали пыль по углам квартиры. У Павлы даже был кукольный домик – заветная мечта каждой девчонки. В нем открывались двери, зажигался свет в окнах, а на кухне стоял крохотный розовый столик и пара стульев. Нелегко было доставать все это в перестройку, и папа, наверное, тратил уйму денег. Если это не любовь, то что же тогда?

Уходя утром на работу, мама оставляла маленькую дочь с бабушкой – самой доброй на свете. Павла расставляла по комнате игрушки и устраивала немудреные детские спектакли, которые всегда заканчивались хорошо. Барби с идеальными лицами ходили друг к другу на чай. Уютно горел свет в кукольном домике.

Детство кончилось внезапно. Когда Павле стукнуло четырнадцать, она увидела якобы уехавшего в командировку отца на прогулке в парке. Он вел под руку красивую незнакомую женщину, а рядом крутились двое детей. Девочка, прыгая на одной ножке, поправляла съехавший белый гольф. Мальчик играл с лабрадором.

Мысль об этой картине до сих пор вызывала у Павлы приступ тошноты. Подумать только – лабрадор! У них даже была собака, как будто они и так недостаточно напоминали идеальную семью из телевизионной рекламы.

Павла встретилась с отцом взглядом. Папа сделал вид, что не узнал ее.

В этот момент мир изменился навсегда. Кукольный домик рухнул. У самого лучшего, самого правильного на свете отца было две семьи, и он лгал обеим своим женщинам. Дом наполняла паутина лжи, которая оплела их всех.

Герои любимых книг всегда бросали вызов лжи и несправедливости. Павла поступила так же.

Казалось, если она начнет бороться, то обязательно найдет правильный выход, который, как по волшебству, развяжет узел вранья. Но вместо освобождения получился страшный скандал. Отношения отца распались, но и к маме он не вернулся. Другую женщину – ту, вторую, из парка – жалели. Отца упрекали. Мальчику и девочке сочувствовали. Даже лабрадор, наверное, получил свою долю заботы. И только Павлу возненавидели.

Мать, не упрекая вслух, молчаливо не простила ее. Отец, так же тихо, оборвал связи. Ложь так тесно вросла в жизнь их семьи и пустила корни, что правда оказалась никому не нужна. Тогда Павла, издерганная ссорами и одинокая, впервые почувствовала обман на вкус.

Он отдавал тухлятиной.

Позже она поняла, что у всякой лжи есть вкус: у любого оттенка полуправды, выдумки, преувеличения, лести. И каждый из них по-своему отвратителен.

Сначала Павла боялась, что сходит с ума. Потом привыкла. Стала прислушиваться к людям, улавливать тончайшие оттенки их слов. Исчезла говорливая девчонка, теперь дома и в стайке одноклассников Павла чаще молчала. Скоро она заметила, что даже те, кто называют себя приятелями и улыбаются при встрече, не честны друг с другом до конца. Она начала носить в карманах мятную жвачку, перебивающую мерзкий вкус чужого вранья. И перестала верить людям.

Единственным убежищем для Павлы стала бабушка. Только она ни в чем не винила внучку, по-прежнему звала в гости по воскресеньям и готовила оладьи с малиновым вареньем. Вскоре Павла окончательно перебралась в ее крохотную квартиру, несмотря на то что путь до школы стал длиннее вдвое. Мама этого, казалось, вообще не заметила, а отец к тому времени перестал даже звонить. Когда Павла, забившись в глубокое кресло, рыдала от ненависти к себе и всему миру, бабушка гладила ее по голове и отирала слезы морщинистой рукой.

– Бабуль, я тут нашла подработку… Все законно, ты не волнуйся, честное слово! Когда закончим, получу такую гору денег!

Голос в трубке стал невнятным, помехи перебивали его. Остался только общий ласковый тон и слабый привкус валерьянки. Бабушка, последний осколочек когда-то счастливой семьи, медленно умирала. И Павла ничего не могла с этим поделать.

– Я скоро вернусь, не скучай там! Ты обязательно поправишься! – сказала Павла очередную успокаивающую ложь, и ее передернуло от омерзения к самой себе.

Все лгут. Лгут близким людям и случайным знакомым, лгут во зло и во спасение, наполняя мир ядовитыми испарениями. Сама Павла ничуть не лучше. Однажды она просто задохнется, не в силах сделать еще глоток отравленного враньем воздуха.