I

Только следующей весной я отважился рассказать миссис Бриджуорт о том, что случилось со мной в ту ночь в Моргате.

Во-первых, миссис Бриджуорт была в Америке; а я после той ночи, о которой идет речь, на несколько месяцев задержался за границей – не ради удовольствия, видит бог, а из-за нервного срыва, который, скорее всего, был результатом того, что я слишком рано вернулся на работу после приступа лихорадки, который прихватил меня в Египте. Но в любом случае, даже если бы я жил в соседнем доме с Грейс Бриджуорт, я бы не смог рассказать об этом происшествии ни ей, ни кому бы то ни было другому до тех пор, пока не прошел лечение покоем и не восстановил силы в одном из потрясающих швейцарских санаториев, где умеют вычистить из тебя всю паутину. Я бы и написать ей не решился, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Нужно было, чтобы события той ночи затянулись многими пластами времени и забвения, прежде чем я смог бы вынести возвращение к ним.

Начало было до идиотизма простым – внезапная вспышка совести Новой Англии[31], воздействовавшая на ослабленный организм. Я писал в Бретани; осенняя погода была очаровательной, но непостоянной: сегодня – сплошные синева и серебро, а завтра – пробирающий до костей ветер или движущийся туман. Там, на Пуэнт-дю-Ра[32], есть непритязательная маленькая беленая гостиница, летом наводненная туристами, а осенью являющая собой омываемое морем безлюдье. Вот там я и жил, пытаясь писать море, когда однажды кто-то мне посоветовал: «Вам бы надо поехать на ту сторону мыса, за Моргатом, там красиво».

Я поехал и провел там чудесный серебристо-лазоревый день, а на обратном пути название Моргат вызвало у меня неожиданную цепочку ассоциаций: Моргат – Грейс Бриджуорт – сестра Грейс, Мэри Паск. «Вы знаете, у моей дорогой Мэри теперь есть небольшой домик неподалеку от Моргата. Если вы когда-нибудь будете в Бретани, непременно навестите ее. Она живет так уединенно, что меня это удручает».

Вот так это и пришло мне в голову. Я много лет хорошо знал миссис Бриджуорт, но с мисс Мэри Паск, ее старшей незамужней сестрой, был знаком весьма поверхностно – мы встречались всего несколько раз. Я знал, что Грейс и Мэри очень привязаны друг к другу. Главной печалью Грейс, когда она вышла замуж за моего старого друга Хораса Бриджуорта и поселилась в Нью-Йорке, было то, что Мэри, с которой они никогда прежде не расставались, упрямо продолжала странствовать по Европе, где сестры путешествовали с тех пор, как скончалась их мать. Признаться, я никогда не понимал, почему Мэри отказывалась присоединиться к Грейс в Америке. Грейс говорила: это, мол, потому что у нее «слишком артистичная натура», однако, зная старшую мисс Паск и ее чрезвычайно примитивные интересы в искусстве, я подозревал, что истинной причиной, скорее всего, было то, что ей не нравился Хорас Бриджуорт. Был и третий вариант – для тех, кто знал Хораса, более убедительный, – который заключался в том, что он ей, напротив, слишком нравился. Но и этот вариант показался бы несостоятельным (во всяком случае, я так считал) тем, кто знал мисс Паск с ее круглым, постоянно краснеющим лицом, невинными глазами навыкате, с ее стародевичьей «творчески оформленной» квартирой и ее расплывчатой робкой филантропией. В подражание Хорасу…

Словом, это было довольно загадочно, вернее, могло бы быть загадочным, если бы кому-то оказалось интересно подумать над разгадкой. Однако таких любопытствующих не находилось. Мэри Паск была такой же, как сотни других безвкусно одетых старых дев, никому не нужных бодрых реликтов, довольствующихся своими бесчисленными маленькими суррогатами жизни. Меня бы и Грейс мало интересовала, если бы она не вышла замуж за одного из моих самых старых друзей и не была так добра к его друзьям. Она была красивой, неглупой и довольно скучной женщиной, всецело поглощенной мужем и детьми, не имевшей ни грана воображения; между ее привязанностью к сестре и обожанием, которое испытывала к ней сестра, лежала неизбежная пропасть, разделяющая тех, чьи чувства невостребованы, и тех, кто вполне эмоционально удовлетворен. Но до замужества Грейс сестер связывала очень тесная близость, а Грейс была одной из тех милых совестливых женщин, которые продолжают разговаривать на языке преданности с людьми, без встреч с которыми легко обходятся, так что, когда она сказала:

– Знаете, мы с Мэри не виделись уже несколько лет, во всяком случае, с тех пор, как родилась Молли. Ах, если бы она только приехала в Америку! Только подумайте… Молли уже шесть, и она никогда не видела свою дорогую тетушку… – Когда она это сказала, а потом еще добавила: – Если вы будете в Бретани, пообещайте мне, что повидаетесь с моей Мэри, – я был тронут в какой-то смутной своей глубине, где рождаются ненужные обещания.

Таким образом, в тот лазорево-серебристый день последовательность ассоциаций «Моргат – Мэри Паск – порадовать Грейс» вдруг пробудила во мне чувство долга. Прекрасно: зашвырну кое-какие вещи в сумку, выполню свою дневную норму рисования, навещу мисс Паск, когда начнет темнеть, и проведу ночь в гостинице в Моргате. Сюда я приехал в наемной запряженной одной лошадью повозке, которая должна была ждать, когда я вернусь с этюдов на пленэре, на ней же ближе к закату я отправился искать Мэри Паск.

Совершенно внезапно, словно какой-то волшебник хлопнул в ладони у нас перед глазами, на землю опустился морской туман. Еще минуту назад мы ехали через голую широкую возвышенность спиной к закату, окрашивавшему багрянцем дорогу перед нами, – и вот уже нас окутала ночь. Никто не мог мне толком сказать, где живет мисс Паск, но я подумал, что смогу это узнать в рыбацкой хижине, к которой мы как раз пытались проехать. И был прав… Старик, стоявший на пороге, сказал:

– Да, перева́лите следующий подъем и потом – налево по аллее, которая к морю ведет. Да, американская леди, которая всегда одевалась в белое… Возле Бухты усопших[33].

– Да, но как нам ее найти? Я не знаю здешних мест, – проворчал недовольный парень, который вез меня.

– Когда доберемся, узнаешь, – заметил я.

– Ага, только лошадь к тому времени охромеет. Я не могу рисковать ею, сэр. Хозяин устроит мне взбучку.

Наконец убедительный аргумент стимулировал его тронуться, лошадь заковыляла, и мы продолжили путь. Казалось, что мы долго ползли через тьму, непроницаемую для нашего единственного фонаря. Но время от времени пелена тумана поднималась или ее складки раздвигались, и тогда наш слабенький свет выуживал из ночи какие-нибудь совершенно обычные предметы – белые ворота, морду уставившейся на нас коровы, кучу придорожных камней, – казавшиеся неестественно вытянутыми и какими-то неправдоподобными в отрыве от своего привычного антуража; они причудливо выскакивали на нас и так же мгновенно втягивались обратно. После каждого такого явления темнота казалась втрое гуще, и ощущение, которое я испытывал некоторое время, пока мы постепенно спускались по склону, теперь сменилось чувством, будто мы летим с обрыва. Я проворно выскочил из повозки и встал рядом со своим возницей по другую сторону лошадиной головы.

– Я не могу двигаться дальше… и не буду, сэр! – взвыл он.

– Да ты посмотри: вон там впереди – свет!

Туман немного рассеялся, и мы действительно увидели два слабо освещенных квадрата на фоне чего-то неразличимо темного, что, конечно, должно было быть фасадом дома.

– Довези меня туда, а потом можешь уезжать, если хочешь.

Туман снова сгустился, но возница, увидев огни, воспрянул духом. Несомненно, впереди был дом, и разумеется, это был дом мисс Паск, поскольку едва ли в такой дыре их могло быть два. Кроме того, старик из той хижины сказал «по аллее, которая к морю ведет», и бесконечные модуляции океанского голоса, настолько знакомые в каждом уголке Бретани, что тут расстояния прикидывают скорее по ним, чем по визуальным вехам, подсказали мне какое-то время назад, что мы приближаемся к морю. Возница правил лошадью, ничего не отвечая мне. Туман подступил ближе, чем когда-либо, и наш фонарь освещал лишь большие мокрые круги на ворсистом крупе лошади.

Парень рывком остановил ее.

– Нет тут никакого дома, мы едем прямо в море.

– Но ты же видел огни, разве нет?

– Думал, что видел. Только вот где они теперь? Туман опять редеет. Я различаю деревья впереди. Но никаких огней больше нет.

– Может, люди в доме просто легли спать? – шутливо предположил я.

– Тогда не лучше ли нам повернуть обратно, сэр?

– Будучи в двух ярдах от ворот?

Парень промолчал: конечно же, впереди были ворота, а за деревьями, с которых капала вода, по-видимому, находилось какое-то жилье. Если только там не простиралось поле, а за ним – море, море, чей голодный голос все требовал и требовал пищи где-то рядом внизу. Неудивительно, что место назвали Бухтой усопших! Но что побудило румяную благожелательную мисс Паск схоронить себя здесь? Разумеется, возница не станет ждать меня… я это понимал… вот уж действительно Бухта усопших! Море завывало внизу, словно настал час кормления, а фурии, его блюстительницы, забыли об этом…

Ворота здесь таки имелись! Моя рука наткнулась на них. Я нащупал засов, отодвинул его и, задевая мокрые кусты, прошел к дому. Нигде не горело ни единой свечи. Если это действительно был дом мисс Паск, то она, конечно, рано ложилась спать…

II

Ночь и туман слились воедино, и тьма стала плотной, как одеяло. Я тщетно пытался нащупать на двери звонок. Наконец моя рука наткнулась на дверной молоточек, и я стукнул им. Лязг долгим эхом разорвал тишину, но минуту-другую ничего не происходило.

– Да нет здесь никого, говорю же вам! – нетерпеливо прокричал от ворот возница.

Но там кто-то был. Я не слышал внутри никаких шагов, но наконец отодвинулась задвижка, и в приоткрывшуюся дверь высунулась голова старой женщины в чепце. Свечу она поставила на стол у себя за спиной, так что лицо ее, обрамленное кружевами, оставалось в тени, но я понял, что она стара, по сутулым плечам и нашаривающим жестам. Свет, делавший ее невидимой, падал прямо мне на лицо, и она разглядывала меня.

– Это дом мисс Паск?

– Да, сэр. – Ее голос – очень старческий – был довольно приятным, даже дружелюбным, и в нем не было ни капли удивления.

– Я сообщу ей, – добавила она и удалилась, шаркая ногами.

– Думаете, она меня примет? – крикнул я ей вслед.

– Ну почему же нет? С чего это вам в голову пришло? – чуть не со смехом ответила она.

Глядя ей в спину, я увидел, что на плечах у нее была шаль, а под мышкой – хлопковый зонт. Она явно собралась уходить, возможно, домой на ночь. Неужели Мэри Паск жила совершенно одна в своем скиту?

Старушка исчезла вместе со свечой, и я остался в полной темноте. Спустя некоторое время я услышал, как хлопнула задняя дверь, и по плиткам дорожки медленно, по-старчески зашлепали сабо. Наверное, старушка надела сабо в кухне и вышла через черный ход. Интересно, сообщила ли она перед уходом мисс Паск о моем визите или оставила меня стоять здесь объектом какого-то своего мрачного розыгрыша? Внутри дома не было слышно ни звука. Шаги на дорожке замерли вдали, я услышал скрип засова на воротах, после чего вокруг меня, как туман, снова сомкнулась полная тишина.

«Хотел бы я знать…» – мысленно проговорил я, обращаясь к самому себе, и в этот момент, тлевшее где-то в глубине воспоминание вдруг пробилось на поверхность моего заторможенного мозга.

«Но она же мертва… Мэри Паск умерла!» – чуть не закричал я вслух в изумлении.

Невероятно, какие фокусы проделывала со мной моя память после той лихорадки! Ведь я уже почти год знал, что Мэри Паск умерла – умерла внезапно прошлой осенью, но, несмотря на то, что я думал о ней постоянно последние два-три дня, только сейчас позабытый факт ее смерти вдруг снова ворвался в мое сознание.

Мертва! Разве я не нашел Грейс Бриджуорт в слезах и трауре в тот самый день, когда отплывал в Египет и пришел попрощаться? Не она ли положила передо мной телеграмму, чтобы я прочел ее, потому что ее глаза застилали слезы: «Сестра умерла внезапно сегодня утром завещала похоронить в саду дома подробности письмом». Внизу стояла подпись американского консула в Бресте – друга Бриджуорта, вспомнилось мне. Сейчас я видел каждое слово, как будто отпечатавшееся на фоне темноты у меня перед глазами. Я стоял, гораздо больше расстроенный провалом в памяти, нежели тем фактом, что остался один в кромешной тьме дома, то ли пустого, то ли населенного незнакомцами. Только что я осознал один факт странной временной потери памяти, и вот уже второй. Определенно я был еще не так здоров, как уверяли меня врачи… Нужно вернуться в Моргат и день-другой провести в постели, ничего не делать, только есть и спать…

Поглощенный своими мыслями, я потерял ориентацию и не мог вспомнить, где находится дверь. Я обшарил все карманы в поисках спичек, но если врачи заставили меня бросить курить, то откуда им было там взяться?

То, что спичек отыскать не удалось, усугубило чувство раздражения и беспомощности, я неуклюже бродил по холлу, ощупывая воздух руками и натыкаясь на углы невидимой мебели, когда косой луч света упал на грубо оштукатуренную галечную стену вдоль лестницы. Я проследил взглядом его направление и на верхней площадке увидел фигуру в белом, одной рукой прикрывающую пламя свечи и всматривающуюся вниз. По спине у меня пробежали мурашки, потому что фигура имела странное сходство с Мэри Паск, какой я ее запомнил.

– О, это вы! – воскликнула она надтреснутым и одновременно чирикающим голосом, который напоминал то вибрирующий голос старухи, то мальчишеский фальцет. Едва поднимая ноги, она стала спускаться по деревянной лестнице в своем мешковатом белом одеянии, по обыкновению, неуклюже переваливаясь, однако я заметил, что шаги ее беззвучны. Что ж, такими они и должны быть, естественно!

Я стоял, потеряв дар речи и уставившись на странное видение. В голове у меня вертелось: «Там ничего нет. Это все твое пищеварение, или твое зрение, или еще какой-нибудь проклятый сбой в твоем организме…»

Но по крайней мере теперь была свеча, и, когда она приблизилась и осветила комнату вокруг меня, я обернулся и, заметив дверную щеколду, обрадовался, потому что, как вы помните, я видел телеграмму и Грейс в трауре…

– Да что вы? В чем дело? Уверяю вас, вы ничуть меня не потревожили, – прощебетала белая фигура и добавила со смешком: – У меня теперь редко бывают гости…

Она сошла с последней ступеньки и встала передо мной, дрожащей рукой подняв свечу, чтобы рассмотреть мое лицо.

– Вы не изменились – во всяком случае, не так, как я ожидала. А вот я изменилась. Правда? – обратилась она ко мне с тем же смешком и внезапно положила ладонь на мою руку. Я опустил глаза на ее ладонь и подумал про себя: «Это меня не обманет».

Я всегда обращал особое внимание на руки. Ключ к пониманию характера, который другие ищут в глазах, форме губ или головы, я нахожу в изгибе ногтей, очертании кончиков пальцев, в том, как предплечье переходит в кисть – розовую или бледную, гладкую или морщинистую. Я очень хорошо запомнил руку мисс Паск, потому что она была карикатурой на себя самое: круглая, пухлая, розовая и в то же время преждевременно состарившаяся и бессильная. Сомнений не было: именно она лежала у меня на рукаве, но изменившаяся и усохшая, как та бледная, покрытая крапинками поганка, которая рассыпается в прах при малейшем прикосновении… В прах? Ну да, конечно…

Я посмотрел на мягкие морщинистые пальцы с маленькими овальными кончиками, которые когда-то были такими невинно и естественно розовыми, а теперь стали синими под желтыми ногтями, и страх волнами пробежал у меня по всему телу.

– Входите, входите, – пропела она сипло, склонив набок непричесанную седую голову и выкатив на меня свои выпученные голубые глаза. Жуткое впечатление производило то, что она по-прежнему пользовалась теми же уловками – неумелыми детскими приемами шаловливого кокетства. Я почувствовал, как она потянула меня за рукав, ощущалось это так, словно меня потащили за ней на стальном канате.

Комната, в которую она меня привела, была… в таких случаях говорят «законсервированной». Потому что, как правило, когда человек умирает, все приводят в порядок, мебель продают, семье отсылают памятные вещи. Но из чьего-то убийственного пиетета (или, возможно, по распоряжению Грейс) эту комнату оставили точно такой, какой она была при жизни мисс Паск. Я был не в том состоянии, чтобы замечать детали, но в слабом колеблющемся свете свечи более-менее разглядел измятые диванные подушки, разрозненную медную посуду и вазу с увядшей веткой какого-то поздноцветущего кустарника. Типичный для Мэри Паск «интерьер»!

Белая фигура, словно призрак, перепорхнула к камину, зажгла еще две свечи, третью поставила на стол. Никогда бы не подумал, что я подвержен предрассудкам, но три свечи!.. Едва ли отдавая себе отчет в том, что делаю, я быстро нагнулся и задул одну. За спиной у меня раздался смех.

– Три свечи… Вы все еще придаете значение подобным вещам? Я-то, как вы понимаете, уже перешагнула через это. – Она захихикала. – Такой покой… такое чувство свободы…

Вдобавок к прежним новая волна дрожи пробежала по моему телу.

– Идите сюда, сядьте рядом, – милостиво пригласила она, опускаясь на диван. – Я уже сто лет не видела живого существа!

Выбор слов был, конечно, странным, и когда она, прислонившись к спинке белого скользкого дивана, поманила меня одной из своих непогребенных рук, единственным моим побуждением было развернуться и бежать. Но ее парившее в свете свечи старческое лицо с неестественно румяными щеками, похожими на яблоки, покрытые лаком, и размытая голубизна глаз, излучавших доброту, казалось, взывали к моей храбрости и напоминали, что Мэри Паск, живая или мертвая, и мухи не обидит.

– Да садитесь же, – повторила она, и я примостился в другом конце дивана.

– Это так любезно с вашей стороны. Догадываюсь, что это Грейс попросила вас навестить меня? – Она снова рассмеялась. Вся ее речь была как бы прошита пунктиром лишенного логики смеха. – Это событие! Настоящее событие! Меня, видите ли, так редко посещают после моей смерти.

На меня словно опять вылили ведро ледяной воды, но я посмотрел на нее решительно, и опять невинность ее лица обезоружила меня.

Прочистив горло, я заговорил, сильно задыхаясь, с трудом, как будто только что поднял могильную плиту.

– Вы живете здесь одна? – выдавил я.

– О, как приятно слышать ваш голос. Я все еще помню голоса, хотя так редко их слышу, – мечтательно проворковала она. – Да, я живу здесь одна. Старушка, которую вы видели, уходит ночевать домой. Она не остается здесь после наступления темноты… говорит, что не может. Ну не забавно ли? Но это не имеет значения, я-то темноту люблю. – Она наклонилась ко мне с одной из своих неуместных улыбок. – Мертвые, естественно, привыкают к ней.

Я снова прочистил горло, но так и не смог ничего произнести.

Она продолжала смотреть на меня, доверительно щурясь.

– А Грейс? Расскажите мне все о моей дорогой сестричке. Хотелось бы мне ее снова повидать… только один разок. – Смех, вырвавшийся у нее, прозвучал гротескно. – Вы были рядом с ней, когда она получила телеграмму? Наверное, она ужасно расстроилась?

Я с трудом поднялся на ноги, бессмысленно что-то бормоча. Я не мог отвечать, не мог больше смотреть на нее.

– А, понимаю… это слишком больно, – покорно согласилась она. Ее глаза наполнились слезами, и она отвернула от меня свою трясущуюся голову. – Но, в конце концов… Я рада, что она так огорчилась… Я мечтала, чтобы мне сказали именно это, но почти не надеялась. Грейс легко забывает… – Она тоже встала и, перепорхнув в другой конец комнаты, стала все ближе продвигаться к двери.

«Слава богу, – подумал я, – она уходит».

– Вы видели это место при дневном свете? – вдруг спросила она.

Я отрицательно покачал головой.

– Тут очень красиво. Но в это время суток меня вы не увидите. Вам пришлось бы выбирать между мной и пейзажем. Я ненавижу свет – у меня от него болит голова. Так что весь день я сплю. Когда вы пришли, я только-только проснулась. – Она улыбнулась мне со все возрастающим доверием. – А знаете, где я обычно сплю? В саду! – Снова пронзительный смех. – Там, в нижней части сада, есть тенистый уголок, куда никогда не заглядывает солнце. Иногда я сплю там, пока на небе не зажгутся звезды.

Мне вспомнилась фраза о саде из телеграммы консула, и я подумал: «В конце концов, это не такая уж несчастливая жизнь. Интересно, не лучше ли ей теперь, чем когда она была жива?»

Вероятно, лучше – в отличие от меня в ее компании. И то, как она бочком продвигалась к двери, вызвало у меня совершенно определенное желание опередить ее. В порыве малодушия я быстро оказался перед нею, но секунду спустя она уже держала руку на щеколде, прислонившись к стене; ее длинное белое одеяние свисало с нее, как саван. Склонив и слегка повернув голову в сторону, она смотрела на меня из-под век, лишенных ресниц.

– Вы ведь не собираетесь уйти? Так скоро? – Она не сводила с меня взгляд, и я заметил две слезинки, застывшие в уголках ее глаз, а потом скатившиеся по блестящим красным щекам. – О нет, вы не должны, – тихо произнесла она. – Я так одинока…

Я промямлил что-то нечленораздельное, глядя на ее руку с желтыми ногтями, крепко державшую щеколду. Внезапно окно позади нас с треском распахнулось, и из темноты в комнату ворвался резкий порыв ветра, загасив ближнюю свечу на каминной полке. Я нервно обернулся, чтобы посмотреть, не гаснет ли и другая свеча.

– Вам не нравится шум ветра? А мне нравится. Я только с ним и могу разговаривать. Люди меня не больно жалуют после того, как я умерла. Странно, да? Крестьяне – они такие суеверные. Порой я бываю по-настоящему одинока… – Она попыталась засмеяться, но получился только сухой треск; она подалась ко мне, не снимая руки со щеколды.

– Одинока, одинока! Если бы вы знали, как я одинока! Я солгала вам, сказав, что не испытываю одиночества! А теперь вы пришли, и лицо у вас такое дружелюбное… и вдруг вы говорите, что хотите покинуть меня! Нет-нет-нет, вы не уйдете! Иначе зачем вы приходили? Это жестоко… Раньше – после замужества Грейс – я думала, будто знаю, что такое одиночество… Грейс говорила, что всегда думает обо мне, но это не так. Она называла меня «дорогая», а думала всегда только о муже и детях. И тогда я сказала себе: «Даже если бы ты умерла, ты не могла бы быть более одинокой». Но теперь-то я знаю: такого одиночества, как в последний год, я не испытывала еще никогда… никогда! Иногда я сижу здесь и думаю: «А что, если в один прекрасный день мимо будет проходить мужчина, которому ты понравишься? – Она издала очередной трескучий смешок. – Такое, знаете ли, случалось, даже после того, как человек умер… Мужчина, у которого тоже есть свои проблемы. Но до сегодняшней ночи никто не приходил… А теперь вы говорите, что уходите! – Она неожиданно бросилась ко мне. – О, останьтесь со мной, останьтесь со мной хотя бы на сегодняшнюю ночь… Тут так тихо и приятно. Никто не узнает… никто не придет и не потревожит нас.

После первого порыва ветра мне пришлось закрыть окно, хотя следовало ожидать, что вскоре последует новый, еще более яростный. И он пришел, со всего размаха распахнув висевшие на разболтанных петлях створки окна, наполнив комнату шумом моря и влажными завитками тумана и свалив на пол вторую свечу. Сделалось темно. Я стоял – мы стояли – невидимые друг для друга в ревущей и вихрящейся темноте. У меня замерло сердце, я с таким усилием ловил ртом воздух, чтобы восстановить дыхание, что весь покрылся испариной. Дверь! Дверь! Я знал, что стоял лицом к ней, когда погасла свеча. Нечто белое и призрачное, казалось, начало таять, опускаться и растеклось передо мной; обходя по широкой дуге место, где оно исчезло, я запутался ногой в свободно волочившемся по полу то ли шарфе, то ли рукаве, но рывком освободился от этой последней преграды и распахнул дверь. Выбегая в холл, я слышал вой, доносившийся из темноты у меня за спиной, однако пробрался к входной двери, открыл ее, потянув на себя, и бросился в ночь. Дверь захлопнулась, отрубив от моего слуха жалобный низкий вой, и туман с ветром приняли меня в свои исцеляющие объятия.

III

Когда я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы счесть возможным вернуться мыслями к этому происшествию, оказалось, что от малейших воспоминаний о нем у меня поднимается температура и сердце начинает колотиться где-то в горле. Бесполезно… Я просто не мог этого вынести… ведь я видел Грейс Бриджуорт в трауре, рыдающей над телеграммой, и тем не менее сидел на одном диване и разговаривал с ее сестрой – сестрой, которой уже год как нет в живых!

Это был порочный круг, я не мог из него вырваться. Тот факт, что на следующий день после шокирующего происшествия я слег с лихорадкой, мог бы все объяснить, но я был не в состоянии отделаться от вцепившегося в меня ощущения реальности увиденного. Допустим, что та, с кем я разговаривал, была призраком, а не моим горячечным бредом. Допустим, что-то от Мэри Паск выжило – нечто, достаточное для того, чтобы жаловаться мне на свое невыносимое одиночество при жизни и высказать наконец то, что при жизни она всегда скрывала и о чем молчала. Последняя мысль неожиданно так растрогала меня, что я, будучи ослабленным болезнью, лежал и плакал. Таких женщин, как она, множество, думал я, и, возможно, после смерти, если им выпадает шанс, они стараются не упустить его… В голове моей роились старинные сказки и легенды: о невесте из Коринфа[34], например, средневековой вампирше. Но как определить жалобно-скорбный образ Мэри Паск?

Мой истощенный разум блуждал среди этих видений и домыслов, и чем дольше я жил с ними, тем больше убеждался: нечто, что раньше было Мэри Паск, действительно разговаривало со мной той ночью…

Поправившись наконец, я принял решение поехать в то место (на этот раз при свете дня, разумеется), отыскать в саду могилу – «тенистый уголок, куда никогда не заглядывает солнце» – и умиротворить несчастное привидение букетиком цветов. Но врачи придерживались другого мнения, и, судя по всему, моя слабая еще воля неосознанно поддалась им без сопротивления. Во всяком случае, я уступил их настоянию, чтобы меня из отеля отвезли прямо на парижский поезд, а потом на пароходе доставили, как место багажа, в швейцарский санаторий, который они мне рекомендовали. Конечно, я намеревался вернуться, когда меня подлечат… а пока все с большей нежностью, но со все бо́льшими перерывами мои мысли возвращались с моей заснеженной горы к той завывающей осенней ночи над Бухтой усопших и ошеломляющей встрече с мертвой Мэри Паск, которая была для меня гораздо более реальной, чем когда-либо был кто бы то ни было из живых людей.

IV

В конце концов, почему я вообще должен рассказывать это Грейс Бриджуорт? Я мельком увидел нечто совершенно ее не касающееся. Если меня удостоили этим откровением, разве не должен я схоронить его в тех глубочайших глубинах, где необъяснимое и незабываемое покоятся вместе? А кроме того, какой интерес может представлять эта история для такой женщины, как Грейс, которая не сможет ни понять, ни поверить в нее? Она только сочтет меня «чудаком», что уже сделали многие другие. Когда я наконец снова прибыл в Нью-Йорк, моей первой заботой было убедить всех в моем окончательном возвращении к ментальному и физическому здоровью, и в схему доказательств мой опыт общения с Мэри Паск никак не входил. Хорошо все обдумав, я решил держать язык за зубами.

Но некоторое время спустя воспоминание о могиле начало беспокоить меня. Интересно, поставила ли на ней Грейс достойный надгробный камень? – думал я. Подозрительно заброшенный вид дома наводил на мысль, что, возможно, она вообще ничего не сделала – отмахнулась от этого дела до следующей поездки за границу. «Грейс легко забывает…» – вспомнил я дрожащий голос бедного призрака… Нет, определенно, никакого вреда не будет, если я задам (тактично) только один вопрос – об уходе за могилой, тем более что я начинал винить себя в том, что не вернулся тогда, чтобы своими глазами увидеть, как содержится могила…

Грейс и Хорас приняли меня со всем былым дружелюбием, и вскоре ко мне вернулась привычка заглядывать к ним на обед, когда, по моим соображениям, они были одни. Тем не менее возможность поговорить с Грейс представилась мне не сразу – пришлось ждать несколько недель. А потом однажды, когда Хорас обедал не дома и мы с Грейс оказались наедине, мой взгляд упал на фотографию ее сестры – старую, выцветшую фотографию, с которой мисс Паск смотрела на меня, как мне показалось, укоризненно.

– Кстати, Грейс, – начал я, – по-моему, я не говорил вам: за день до того, как у меня случился тот тяжелый рецидив, я ездил в то местечко… где жила ваша сестра.

Ее лицо вмиг оживилось.

– Нет, не говорили. Как мило с вашей стороны! – Слезы с готовностью навернулись на ее глаза. – Я так рада, что вы это сделали. – Понизив голос, она тихо добавила: – Вы ее видели?

От этого вопроса холодные мурашки пробежали у меня по спине, как тогда. Я с любопытством посмотрел на пухлое личико миссис Бриджуотер, улыбавшееся мне сквозь пелену слез, не причинявших боли.

– Я все больше корю себя за дорогую мою Мэри, – добавила она дрожащим голосом. – Но расскажите мне… расскажите мне все.

В горле у меня стоял комок, я чувствовал себя не более уютно, чем в присутствии самой Мэри Паск. Тем не менее никогда прежде я не замечал за Грейс Бриджуорт никаких сверхъестественных способностей. Я с трудом вытолкнул из себя слова:

– Все? О, я не могу… – я сделал попытку улыбнуться.

– Но вы же видели ее?

Продолжая улыбаться, я сумел лишь кивнуть.

Внезапно лицо ее сделалось изможденным – да, изможденным!

– Она так ужасно изменилась, что вы не можете говорить об этом? Скажите мне, в этом дело?

Я покачал головой. В конце концов, меня ведь поразило именно то, что изменения были так невелики, что разница между живым и мертвым оказалась незначительной. Но Грейс продолжала пытливо заглядывать мне в лицо.

– Вы должны мне сказать, – настаивала она. – Знаю, что мне давно следовало поехать туда…

– Да, вероятно. – Я поколебался, но добавил: – Хотя бы ради того, чтобы позаботиться о могиле…

Она сидела молча, не отрывая глаз от моего лица. Слезы высохли, но озабоченность в ее взгляде медленно сменялась чем-то вроде ужаса. Неуверенно, почти нехотя, она протянула руку и на миг положила свою ладонь на мою.

– Дорогой мой друг… – начала она.

– К сожалению, – перебил ее я, – мне самому не удалось вернуться, чтобы навестить могилу… потому что я заболел на следующий день.

– Да-да, конечно, я знаю. – Она помолчала, потом совершенно неожиданно спросила: – Вы уверены, что действительно были там?

– Уверен ли я? Господь милосердный… – теперь я уставился на нее. – Вы подозреваете, что я еще не совсем здоров? – предположил я, неловко рассмеявшись.

– Нет-нет… разумеется, нет… но я не понимаю.

– Не понимаете – чего? Я заходил в дом… я видел там все, кроме могилы…

– Ее могилы? – Грейс вскочила, прижав руки к груди и бросившись от меня прочь. В дальнем конце комнаты она остановилась, глядя на меня, потом стала медленно подходить обратно.

– Но это значит… – Она не сводила с меня еще испуганного, но уже успокаивающегося взгляда. – Неужели вы ничего не слыхали?

– Не слыхал?

– Но это было во всех газетах! Вы их что, не читали? Я хотела вам написать… а потом сказала себе: «Все равно он увидит это в газетах…» Вы же знаете, как я не люблю писать письма…

– Что я должен был увидеть в газетах?

– Ну как же – что она не умерла… Она не мертва! И никакой могилы нет, мой дорогой! Это был всего лишь каталептический транс… врачи сказали – необычный случай. Но разве она вам все не рассказала сама, раз вы ее видели? – Она разразилась почти истерическим смехом. – Разумеется, она сообщила вам, что не мертва?

– Нет, – медленно произнес я. – Этого она мне не сказала.

Потом мы долго говорили с ней, пока Хорас не вернулся со своего мужского ужина уже после полуночи. Грейс то и дело настойчиво возвращала нас к теме сестры, повторяя раз за разом: это был единственный случай, когда бедная Мэри попала в газеты. Хотя я сидел и терпеливо слушал, я не испытывал никакого интереса к тому, что она говорила, и чувствовал, что больше никогда не заинтересуюсь Мэри Паск или чем бы то ни было с ней связанным.