Стало ясно, что сани из Веймора не приехали, и дрожавший от холода молодой человек из Бостона, рассчитывавший прыгнуть в них, выйдя из поезда на узловой станции Нортридж, оказался в одиночестве стоящим на открытом перроне, беззащитным перед лицом наступающей ночи и зимнего холода.
Порывы ветра, которые чуть не сбивали его с ног, прилетали из заснеженных полей и обледеневших лесов Нью-Хэмпшира, преодолев нескончаемые пространства стылого безмолвия, попутно наполнив его сердитым ревом и наточив свои края о тамошний такой же суровый черно-белый пейзаж. Темные, пронизывающие, острые, как меч, они попеременно то заставляли свою жертву кружиться, отворачиваясь от них, то гнали ее – как тореадор, который то взмахивает мулетой перед глазами быка, водя его по кругу, то вонзает в него бандерильи. Эта аналогия напомнила молодому человеку о том, что у него нет пальто, а плащ, в котором он ходил при бостонской умеренной зимней температуре, на суровых нортриджских высотах окажется «защитой» не толще листка бумаги. Джордж Фэксон отметил про себя, что станцию эту назвали на редкость удачно[28]. Она лепилась к открытому уступу, нависавшему над долиной, из которой поезд вынес Джорджа наверх, и ветер прочесывал ее стальным гребнем – казалось даже, что слышно, как он скребет деревянные бока вокзальчика. Других строений поблизости не было: деревня находилась далеко, и таким образом – поскольку саней из Веймора не прислали – перед Фэксоном встала жестокая перспектива тащиться пешком по дороге, заваленной снегом в несколько футов глубиной.
Он прекрасно понимал, что случилось: хозяйка забыла о его приезде. Как бы молод ни был Фэксон, эту печальную прозорливость он приобрел в результате уже богатого опыта, поэтому знал: хозяева чаще всего забывают послать экипаж именно за тем гостем, который менее всего может позволить себе нанять извозчика. Впрочем, сказать, что миссис Калм забыла о нем, было бы слишком грубо. Он уже встречался с такими казусами: скорее всего, она сказала своей горничной, чтобы та сказала дворецкому позвонить конюху, чтобы тот передал одному из кучеров (если в тот момент найдется свободный) распоряжение поехать на станцию Нортридж и привезти нового секретаря. Но в такую ночь, как эта, какой уважающий себя кучер не предпочтет забыть о распоряжении?
Фэксону явно оставалось лишь пробиваться сквозь сугробы в деревню и там поднимать с постели какого-нибудь извозчика, чтобы тот довез его до Веймора. А что, если по его приезде к миссис Калм его забудут спросить, во что обошлась ему такая преданность долгу? Это была еще одна нештатная ситуация, цену которой он познал на собственном опыте, и цена эта была достаточно высока, чтобы чутье не подсказало ему, что ночевка в нортриджской гостинице, откуда он сообщит миссис Калм по телефону о своем приезде, будет стоить дешевле. Приняв такое решение, он был уже готов доверить свой багаж человеку с фонарем, чей неясный силуэт маячил на перроне, когда надежда его снова встрепенулась при звуке колокольчиков.
Двое саней подлетели к станции, и из первых выпрыгнул молодой человек, облаченный в меха.
– Веймор? Нет, эти сани не из Веймора, – ответил на вопрос Фэксона молодой человек, выскочивший на перрон. Голос у него был такой приятный, что, несмотря на разочарование от слов, на слух Фэксона он подействовал утешительно. В это же время фонарь станционного служителя осветил лицо говорившего, и оказалось, что оно составляет восхитительнейшую гармонию с голосом. Человек был очень светловолос и молод – едва ли много старше двадцати, на взгляд Фэксона, – однако лицо его, хоть и полное утренней свежести, было немного слишком худым и тонко очерченным: в юноше словно бы уживались жизнерадостный дух и физическая слабость. Фэксон особенно чутко улавливал подобное хрупкое равновесие – вероятно, потому что его собственный темперамент держался на слегка колеблющихся нервах, амплитуда колебаний которых, как он верил, никогда тем не менее не вынесет его за пределы нормальной чувствительности.
– А вы ждали саней из Веймора? – продолжал вновь прибывший, стоя рядом с Фэксоном, как стройная колонна, обернутая мехом.
Секретарь миссис Калм поведал незнакомцу о своих затруднениях, и тот отмел их пренебрежительным взмахом руки, воскликнув: «Ох уж эта миссис Калм!» – каковое восклицание способствовало мгновенному установлению взаимопонимания между молодыми людьми.
– Тогда вы, должно быть… – Юноша замолчал и вопросительно улыбнулся.
– …новый секретарь? Да. Но, судя по всему, сегодня вечером нет писем, на которые требуется ответить. – Смех Фэксона укрепил чувство солидарности, которое так быстро возникло между ними.
Его новый приятель тоже рассмеялся.
– Миссис Калм, – объяснил он, – сегодня была на ланче у моего дяди и сказала, что ждет вас вечером. Но семь часов для миссис Калм слишком долгий срок, чтобы удерживать что-то в голове.
– Что ж, – философски заметил Фэксон, – видимо, в этом одна из причин того, что ей требуется секретарь. А я всегда могу переночевать в гостинице в Нортридже.
– Боюсь, что не можете! Она сгорела на прошлой неделе.
– Вот черт! – сказал Фэксон. Но комизм ситуации взял верх над огорчением. Предыдущие годы его жизни представляли собой преимущественно череду вынужденно безропотных приспособлений к обстоятельствам, и он научился, прежде чем искать практический выход из затруднительного положения, извлекать из него по возможности хоть какой-то повод посмеяться.
– Ну что ж, тогда в деревне наверняка найдется какой-нибудь сердобольный человек, который устроит меня на одну ночь.
– Боюсь только, вас это не слишком устроит. Кроме того, Нортридж в трех милях отсюда, а наш дом – в противоположную сторону, но немного ближе. – В темноте Фэксон увидел, как его собеседник сделал жест, означающий «позвольте представиться». – Меня зовут Фрэнк Рейнер, я живу у своего дяди в Овердейле и приехал встретить двух его друзей, которые должны прибыть из Нью-Йорка через несколько минут. Если вы не против немного подождать, уверен, в Овердейле вам будет лучше, чем в Нортридже. Мы сами приехали из города всего на несколько дней, но дом всегда готов принять сколько угодно гостей.
– Однако ваш дядюшка… – хотел было возразить Фэксон, несмотря на смущение чувствуя, что его новый друг развеет все его сомнения, что бы он ни сказал дальше. Так и случилось.
– О, мой дядюшка… Сами увидите! За него я ручаюсь. Смею предположить, что вы о нем слышали – Джон Лавингтон.
Джон Лавингтон! В вопросе заключалась доля иронии: кто же не слыхал о Джоне Лавингтоне? Даже находясь на столь скромной позиции, как позиция секретаря миссис Калм, слухи о деньгах Джона Лавингтона, его коллекции картин, его политической деятельности, его благотворительности и гостеприимстве не услышать было так же трудно, как рев водопада в безмолвии гор. Можно было бы предположить, что единственным местом, где не ожидаешь услышать упоминаний о Джоне Лавингтоне, было вот такое снежное безмолвие, какое сейчас их окружало, – по крайней мере, в глухой час ночи. Но как это было в духе блистательно вездесущего Лавингтона – даже здесь одурачить всех.
– О да, я наслышан о вашем дядюшке.
– Ну тогда поедем к нам? Подождать придется всего минут пять, – произнес Рейнер тоном человека, который рассеивает все сомнения, попросту игнорируя их. И Фэксон недолго думая принял его предложение так же просто, как Рейнер его сделал. Опоздание нью-йоркского поезда превратило пять минут в пятнадцать, и, пока они прохаживались по обледеневшему перрону, Фэксон начал понимать, почему ему показалось таким естественным согласиться на предложение нового знакомого: Фрэнк Рейнер был одной из тех привилегированных особ, которые упрощают общение между людьми, создавая атмосферу доверительности и добродушия, каковые они излучают. Фэксон заметил, что Рейнер производил подобный эффект исключительно благодаря своей юности и искренности, не прибегая ни к каким искусственным приемам, и качества эти проявлялись в такой обаятельной улыбке, что Фэксон как никогда прежде прочувствовал, чего может достичь Природа, если соблаговолит создать гармонию внешности и нрава.
Он узнал, что молодой человек является единственным племянником, находится под опекой Джона Лавингтона и живет вместе с ним с тех пор, как умерла его мать, сестра великого человека. Мистер Лавингтон, по словам Рейнера, был для него «обычным человеком», «как, впрочем, поверьте, и для всех других», а положение юноши, похоже, идеально соответствовало его личности. Судя по всему, единственной тенью, омрачавшей его существование, была физическая слабость, которую Фэксон уже подметил. Молодой Рейнер страдал туберкулезом, и, по мнению самых лучших специалистов, болезнь зашла уже так далеко, что ссылка в Аризону или Нью-Мексико представлялась неизбежной.
– Но, к счастью, дядюшка не стал меня выпроваживать, как поступило бы на его месте большинство родственников, не выслушав другого мнения. Чьего? Одного очень умного малого – молодого врача с кучей новых идей, который просто посмеялся над перспективой моего изгнания и сказал, что я могу прекрасно жить в Нью-Йорке, если не буду злоупотреблять развлечениями и время от времени стану наведываться в Нортридж подышать свежим воздухом. Таким образом, то, что я сейчас не в ссылке, – полностью заслуга моего дяди; и я чувствую себя намного лучше с тех пор, как новый врач сказал мне, что у меня нет причин для беспокойства.
В продолжение своих откровений Рейнер признался, что очень любит званые обеды, танцы и иные подобные увеселения, и Фэксон, слушая его, склонялся к мысли, что врач, который не счел необходимым полностью лишать их больного, был, пожалуй, лучшим психологом, чем его старшие коллеги.
– Но вам все равно следует соблюдать осторожность, – вырвалось у Фэксона под влиянием охватившего его чувства братской заботы, оно же побудило его взять Фрэнка Рейнера под руку. Тот ответил на его спонтанный порыв дружеским пожатием.
– О, я соблюдаю, строго-строго. А потом, мой дядя очень бдительно за мной присматривает!
– Ну если он так за вами присматривает, как ему понравится то, что вы дышите ледяным воздухом на этом сибирском морозе?
Рейнер небрежным жестом поднял меховой воротник.
– Да не в этом дело – холод мне полезен.
– Как званые обеды и танцы? А в чем же тогда дело? – добродушно настаивал Фэксон, на что его спутник со смехом ответил:
– Мой дядя говорит, что самое вредное – скука. И я склонен думать, что он прав.
Смех спровоцировал приступ кашля, Рейнер начал задыхаться, и Фэксон, все еще державший его под руку, поспешил отвести его в укрытие не отапливавшегося зала ожидания.
Рейнер рухнул на скамью у стены и снял меховые перчатки, чтобы достать носовой платок. Он небрежно бросил шапку на скамью и провел носовым платком по лбу, который стал совершено белым и покрылся испариной, хотя на щеках Рейнера по-прежнему играл здоровый румянец. Но взгляд Фэксона приковала рука, которую тот обнажил: она была такой худой, такой бледной, такой вялой, что казалась принадлежавшей старику.
«Как странно: здоровое лицо – и умирающие руки», – подумал секретарь: ему захотелось, чтобы Рейнер снова надел перчатки.
Гудок приближавшегося экспресса поднял молодых людей на ноги, и уже в следующую минуту два джентльмена, укутанные в меха с головы до ног, спустились из вагона на перрон и были приняты в ледяные объятия ночи. Фрэнк Рейнер представил их как мистера Грисбена и мистера Бэлча, а Фэксон, пока их багаж грузили во вторые сани, в свете раскачивавшегося над входом в вокзал фонаря разглядел, что это были пожилые седовласые мужчины, на вид – бизнесмены средней руки.
Они приветствовали племянника своего хозяина с дружеской фамильярностью, и мистер Грисбен, видимо, бывший в этой паре спикером, закончил свое приветствие традиционным «и еще много-много счастливых лет, дорогой мальчик», из чего Фэксон заключил, что их приезд связан с какой-то годовщиной. Но возможности спросить ему не представилось, поскольку его посадили рядом с кучером, а Фрэнк Рейнер и гости его дяди уселись в сани.
Лихой пробег лошадей (лошади были именно такими, каких, разумеется, и должен был иметь Джон Лавингтон) – и вот они уже у высоких воротных столбов. Далее – ярко освещенная сторожка и подъездная аллея, на которой снег утрамбован до гладкости мрамора. В конце аллеи маячил длинный дом. Основной его массив тонул в темноте, но одно крыло излучало гостеприимный свет, и вскоре Фэксон уже впитывал невероятные впечатления: тепло и свет, диковинные растения в оранжерее, расторопные слуги, просторный эффектный холл с дубовыми стенами, напоминающий театральную декорацию, а на среднем плане этой нереальной мизансцены – маленькая фигурка безукоризненно одетого мужчины с ничем не примечательным лицом, абсолютно не похожим на весьма приукрашенное представление Фэксона о великом Джоне Лавингтоне.
Удивление от этого контраста не покидало его, пока он торопливо переодевался в большой роскошной спальне, которую ему отвели. «Не понимаю, как он вписывается в эту картину», – только так сумел он мысленно сформулировать абсолютное несоответствие блеска и яркости публичного образа Лавингтона непримечательной внешности и сдержанным манерам хозяина дома. Мистер Лавингтон, которому Рейнер коротко объяснил обстоятельства Фэксона, принял его с суховатым и немного натянутым радушием, которое идеально согласовывалось с его узким лицом, жесткой рукой и слабым дуновением мужского парфюма, исходившим от его вечернего носового платка.
– Чувствуйте себя как дома… дома, – повторил он тоном, предполагавшим, что сам он совершенно не способен совершить подвиг, к которому призывал своего гостя. – Любой друг Фрэнка… очень рад… чувствуйте себя совершенно как дома!
Несмотря на приятную температуру и замысловатые удобства спальни, предоставленной Фэксону, выполнить наказ хозяина было непросто. Найти приют на ночь под крышей роскошного дома в Овердейле – неправдоподобное везение, и физически он чувствовал полнейшее удовлетворение. Но при всех хитроумных приспособлениях, призванных создавать комфорт, дом казался странно холодным и неприветливым. Фэксон не мог сказать почему. Он мог лишь предположить, что сила личности мистера Лавингтона – пусть отрицательная, но все равно сила – каким-то таинственным образом проникла во все уголки этого жилища. А может, все дело было в том, что сам Фэксон устал, проголодался и промерз сильнее, чем думал до того, как вошел с холода в тепло, а еще потому, что был сыт по горло чужими домами и его мутило от перспективы вечно топтать чужие лестницы.
– Надеюсь, вы не умираете с голоду? – Стройная фигура Рейнера возникла в дверном проеме. – У моего дяди кое-какие дела с мистером Грисбеном, так что обед будет через полчаса. Мне прийти за вами или вы сами найдете дорогу? Приходите прямо в столовую – вторая дверь налево по длинной галерее.
Он исчез, оставив за собой волну теплоты, а Фэксон, расслабившись, закурил сигарету и сел у камина.
Теперь, оглядываясь вокруг без спешки, он с удивлением заметил то, что ускользнуло от него прежде: комната – «холостяцкая спальня» в крыле дома, куда хозяева приехали всего на несколько дней, в безжизненной сердцевине нью-хэмпширской зимы – оказалась полна цветов! Цветы были повсюду, но их изобилие не казалось бессмысленным: они были расставлены с тем же тщательно продуманным искусством, какое он отметил в расположении цветущих растений в кадках, украшавших холл. Ваза с арумами стояла на письменном столе, букет гвоздик необычного оттенка – на специальной подставке рядом с креслом Фэксона, а композиции из фрезий, источавших нежный аромат, были высажены в глубоких хрустальных и фарфоровых вазах-чашах. Чтобы выращивать такое количество цветов, требовались оранжереи площадью в несколько акров, однако эта сторона дела интересовала Фэксона меньше всего. Сами цветы, их качество, выбор и аранжировка свидетельствовали о чьем-то – а чьем же, если не хозяина дома? – тонком вкусе и пылкой страсти именно к этому виду красоты. Личность мистера Лавингтона представлялась Фэксону все более загадочной.
Полчаса истекли, и проголодавшийся Фэксон в радостном предвкушении обеда отправился в столовую. Когда его вели в комнату, он не обратил внимания, с какой стороны они пришли, и теперь, выйдя из своей спальни, не мог сообразить, по какой из двух лестниц, на вид одинаково важных, ему следовало идти. Он выбрал правую от себя и, спустившись по ней, увидел длинную галерею – такую, как описывал Рейнер. Галерея пустовала, все двери, располагавшиеся вдоль нее, были закрыты. Но Рейнер сказал «вторая слева», и Фэксон, ненадолго задержавшись в надежде на случайное озарение, которого так и не случилось, взялся за ручку второй двери слева.
Комната, в которую он вошел, была квадратной, на стенах висели сумрачные картины. В центре вокруг, как ему показалось, обеденного стола, освещенного настольными лампами под абажурами, сидели мистер Лавингтон и его гости, но, приглядевшись, вместо яств он увидел на столе бумаги и понял, что по ошибке забрел в комнату, которая, видимо, служила хозяину кабинетом. Поскольку от неловкости он замер на пороге, Фрэнк Рейнер поднял голову и приветливо сказал:
– О, вот мистер Фэксон. Почему бы не попросить его?..
Мистер Лавингтон, сидевший в дальнем торце стола, откликнулся на улыбку племянника взглядом невозмутимой благожелательности.
– Конечно. Входите, мистер Фэксон. Если вы не сочтете за вольность…
Мистер Грисбен, сидевший напротив хозяина, обернулся к двери и, не дав ему закончить фразу, спросил:
– Мистер Фэксон, разумеется, американский гражданин?
Фрэнк Рейенр рассмеялся.
– О, можете быть уверены… Нет-нет, дядя Джек, только не одну из твоих остроконечных ручек! Не найдется ли у тебя где-нибудь гусиного пера?
Мистер Бэлч, который говорил медленно и как будто нехотя, голосом, от которого на морозе мало что осталось, поднял руку и просипел:
– Одну минуту, вы отдаете себе отчет в том, что это?..
– Моя последняя воля и завещание? – Рейнер рассмеялся еще веселей. – Ну за то, что она последняя, не поручусь, но первая – точно.
– Это просто юридическая формулировка, – пояснил мистер Бэлч.
– Ну что ж, приступим. – Рейнер обмакнул гусиное перо в чернильницу из письменного прибора, который дядя придвинул к нему, и размашисто начертал на документе изящную подпись.
Фэксон, уже поняв, что молодой человек в связи с достижением совершеннолетия подписывает завещание, и догадавшись, для чего понадобился он сам, встал за спиной мистера Грисбена, ожидая своей очереди поставить подпись на документе. Рейнер, подписав завещание, хотел уже было послать его через стол мистеру Бэлчу, но тот снова поднял руку и просипел своим печальным севшим голосом:
– Печать…
– О, а она необходима?
Бросив взгляд над головой мистера Грисбена на Джона Лавингтона, Фэксон заметил небольшую складку, пролегшую между его бровями, из-под которых смотрели бесстрастные глаза.
– Фрэнк, ну что ты, в самом деле!
«Похоже, дядя немного раздражен легкомыслием племянника», – подумал Фэксон.
– У кого есть печать? – спросил Фрэнк, окидывая взглядом стол. – Кажется, ни у кого.
– Сгодится сургучная, Лавингтон. У вас есть сургучная? – вставил Грисбен.
Мистер Лавингтон полностью восстановил свою невозмутимость.
– Должна быть где-то в ящиках стола, но, к стыду своему, я не знаю, где мой секретарь держит подобные вещи. Он должен был проследить, чтобы сургучную печать прислали вместе с документом.
– О черт… – Фрэнк отодвинул бумагу в сторону. – Это перст судьбы. Я голоден как волк. Давайте сначала пообедаем, дядя Джек.
– Кажется, у меня наверху есть печать, – сказал Фэксон.
Мистер Лавингтон одарил его едва заметной улыбкой.
– Мне очень неловко затруднять вас…
– Послушайте, не надо посылать его за печатью сейчас. Давайте сделаем это после обеда!
Мистер Лавингтон продолжал молча улыбаться гостю, и тот, словно улыбка эта имела над ним какую-то власть, бросился наверх. Взяв печать из своего бювара, он поспешил вниз и снова открыл дверь кабинета. Когда он вошел, все молчали – явно голодные, они ждали его возвращения с безмолвным нетерпением. Он положил печать поближе к Рейнеру и остался стоять, наблюдая, как мистер Грисбен чиркает спичкой и подносит ее к одной из двух свечей, воткнутых по бокам чернильного прибора. Пока воск капал на бумагу, Фэксон снова обратил внимание на странную истощенность и преждевременную старость руки, державшей свечу. «Интересно, неужели мистер Лавингтон никогда не замечал, какие у его племянника руки, и неужели это не бросилось ему в глаза сейчас?» – подумал он.
Продолжая размышлять об этом, он посмотрел на мистера Лавингтона. Взгляд великого человека, исполненный безмятежной благосклонности, был устремлен на Фрэнка Рейнера; одновременно Фэксон заметил еще одного человека, который стоял за спиной хозяина дома: должно быть, он присоединился к присутствовавшим, пока Фэксон бегал за печатью. Новенький был примерно ровесником мистера Лавингтона, имел такое же телосложение и в тот момент, когда Фэксон первый раз увидел его, наблюдал за Рейнером с таким же вниманием. Сходство этих двух мужчин – возможно, преувеличенное в глазах Фэксона вследствие того, что фигура за креслом оставалась в тени, – поразило его тем больше, что выражение их лиц было прямо противоположным. Джон Лавингтон, пока его племянник неуклюже пытался накапать воск на бумагу и приложить печать, не сводил с него взгляда, выражавшего несколько даже умиленную привязанность, между тем как мужчина, стоявший за его креслом и так удивительно точно повторявший черты его лица и силуэт фигуры, смотрел на юношу с неприкрытой враждебностью.
Впечатление было таким ошеломляющим, что Фэксон забыл о происходившем вокруг. До него лишь смутно дошло, как Рейнер воскликнул: «Теперь ваша очередь, мистер Грисбен!», как мистер Грисбен возразил: «Нет-нет, сначала мистер Фэксон» и как ему вложили в руку перо. Он принял его с убийственным чувством, что не только не может пошевелиться, но даже не понимает, чего от него ждут, и вспомнил это, только когда увидел, что мистер Грисбен покровительственно указывает ему, где он должен поставить автограф. Пока он старался сосредоточиться и унять дрожь в руке, прошло какое-то время, и после того, как, все-таки поставив подпись, он поднялся из-за стола, оказалось, что его руки и ноги налились тяжестью неимоверной усталости. Фигура за креслом мистера Лавингтона исчезла.
Фэксон сразу испытал большое облегчение. Было странно, что этот человек ушел так поспешно и беззвучно, но дверь за спиной мистера Лавингтона была задрапирована гобеленовой шторой, и Фэксон решил, что незнакомый наблюдатель просто отвел ее в сторону, чтобы выйти. Так или иначе, он ушел, и с его уходом странную тяжесть в конечностях Фэксона как рукой сняло. Рейнер закурил сигарету, мистер Бэлч выводил свое имя в самом конце документа. Мистер Лавингтон, больше не глядя на племянника, изучал необычную белокрылую орхидею, стоявшую в жардиньерке рядом. Все вдруг снова стало естественным и простым, и Фэксон поймал себя на том, что отвечает улыбкой на любезный жест хозяина, которым тот сопроводил приглашение:
– Ну а теперь, мистер Фэксон, – обедать.
– Не понимаю, как я забрел не в ту комнату. Мне казалось, вы говорили: вторая дверь слева, – сказал Фэксон Фрэнку Рейнеру, когда они шли за старшими джентльменами по галерее.
– Так я и говорил, но, наверное, я забыл уточнить, по какой лестнице надо спуститься. Я должен был сказать, что, если идти от вашей комнаты по той лестнице, которую вы выбрали, это будет четвертая дверь справа. Это вообще запутанный дом, потому что мой дядя каждый год что-нибудь к нему пристраивает. Вот эту комнату он оборудовал в прошлом году для своей коллекции современной живописи. – Рейнер толкнул дверь, нажал на выключатель, и электрический свет залил стены длинной комнаты, увешанные картинами французских импрессионистов.
Фэксон прошел внутрь, привлеченный мерцающим полотном Моне, но Рейнер взял его под руку.
– Эту он купил на прошлой неделе. Но сейчас надо идти, я покажу вам все это после обеда, точнее, он покажет – он их обожает.
– А он способен что-то обожать?
Рейнер уставился на него, явно озадаченный вопросом.
– Еще как! Особенно цветы и картины. Вы разве не заметили, сколько тут цветов? Наверное, его манера поведения кажется вам холодной. На первый взгляд так может показаться. Но на самом деле он человек страстно увлекающийся.
Фэксон бросил быстрый взгляд на собеседника.
– У вашего дяди есть брат?
– Брат? Нет и никогда не было. Он и моя матушка были единственными детьми в семье.
– А какой-нибудь родственник, который… который на него очень похож? Так, что их даже можно перепутать.
– Никогда о таком не слышал. Он вам кого-то напоминает?
– Да.
– Это интересно. Спросим, нет ли у него двойника. Пошли!
Но тут еще одна картина приковала внимание Фэксона, так что в столовой они появились только через несколько минут. Это была большая комната с такой же красивой классической мебелью и изысканно расставленными цветами; при первом же взгляде Фэксон убедился, что за столом только три человека. Мужчины, который стоял за креслом мистера Лавингтона, здесь не было, как и прибора на столе для него.
Когда молодые люди вошли, мистер Грисбен что-то говорил, а хозяин сидел лицом к двери, глядя в свою тарелку с нетронутым супом, и вертел ложку в маленькой сухой руке.
– Уже довольно поздно называть их слухами. Когда мы выезжали из города сегодня утром, это уже было чертовски похоже на факты, – говорил мистер Грисбен с неожиданной напористостью.
Мистер Лавингтон отложил ложку и вопросительно улыбнулся.
– А, факты… А что такое факты? Всего лишь то, как нечто выглядит в данный момент…
– Вам ничего не писали из города? – не сдавался мистер Грисбен.
– Ни словечка. Так что… Бэлч, еще немного petite marmite?[29] Мистер Фэксон… садитесь между Фрэнком и мистером Грисбеном, пожалуйста.
Обед состоял из череды замысловатых блюд, церемониально разносившихся дворецким, похожим на прелата, которому помогали три высоких лакея; было видно, что мистеру Лавингтону это пышное зрелище доставляет удовольствие. Вероятно, размышлял Фэксон, это еще одно его слабое место – как цветы. С приходом молодых людей он сменил тему разговора – не резко, но твердо. Однако Фэксон видел, что она продолжает занимать мысли двух старших гостей, и мистер Бэлч наконец заметил – голосом единственного шахтера, уцелевшего при аварии в штреке:
– Если это все же случится, это будет величайшей катастрофой с девяносто третьего года[30].
Мистер Лавингтон был явно раздражен, но вежлив.
– Нынче Уолл-стрит умеет преодолевать катастрофы лучше, чем тогда. У нее теперь более крепкий организм.
– Да, но…
– Кстати, о крепости организма, – вмешался мистер Грисбен. – Фрэнк, вы достаточно хорошо заботитесь о своем здоровье?
У Рейнера вспыхнули щеки.
– Ну разумеется! Разве я здесь не для этого?
– Вы проводите здесь три дня в месяц, так? А все остальное время – в битком набитых ресторанах и душных бальных залах. Я думал, что вас должны были отослать в Нью-Мексико.
– О, у меня теперь новый врач, который сказал, что это вздор.
– Однако по вашему виду не скажешь, что ваш новый врач прав, – без обиняков заявил мистер Грисбен.
Румянец на щеках молодого человека поблек, и под серыми глазами проявились темные круги. В этот момент дядя повернулся к нему и стал вглядываться с удвоенным вниманием. В его глазах была такая озабоченность, что казалось, будто он поставил заслон между племянником и бестактной въедливостью мистера Грисбена.
– Мы считаем, что Фрэнку уже гораздо лучше, – начал он, – этот новый врач…
Подошедший в этот момент дворецкий склонился к его уху и что-то прошептал. От полученного сообщения у мистера Лавингтона мгновенно изменилось выражение лица. Лицо его само по себе всегда было бледным, поэтому оно не столько побледнело, сколько увяло, осунулось, превратилось во что-то размытое, сглаженное. Он привстал, снова сел и оглядел присутствующих с натянутой улыбкой.
– Прошу меня извинить. Телефон. Питерс, подавайте следующее блюдо. – Маленькими, но уверенными шагами он вышел в дверь, которую открыл перед ним один из лакеев.
За столом воцарилась тишина; потом мистер Грисбен снова обратился к Рейнеру:
– Лучше бы вы уехали, мой мальчик, лучше бы вы уехали.
Во взгляде молодого человека снова читалось волнение.
– Мой дядя так не думает, честное слово.
– Вы уже не ребенок, чтобы всегда руководствоваться мнением дяди. Сегодня вы стали совершеннолетним, помните? Дядя балует вас… вот в чем беда…
Удар, видимо, попал в цель, потому что Рейнер рассмеялся и опустил глаза, немного даже покраснев.
– Но врач…
– Будьте благоразумны, Фрэнк! Вам пришлось пройти через руки двадцати врачей, чтобы найти одного, который сказал вам то, что вы хотели услышать.
Веселость Рейнера накрыла тень страха.
– Но послушайте… я… А как бы вы поступили на моем месте? – запинаясь, проговорил он.
– Собрал бы вещи и запрыгнул в первый же поезд. – Мистер Грисбен наклонился и очень по-доброму накрыл ладонью руку Рейнера. – Послушайте меня: у моего племянника Джима Грисбена там огромное ранчо. Он с радостью примет вас. Вы говорите, мол, новый доктор считает, что это не принесет вам никакой пользы, но ведь он не сказал, что это вам навредит, правда? Ну так попробуйте. Во всяком случае это оторвет вас от душных театральных залов, ночных ресторанов… и всего прочего… Ну, Бэлч!
– Уезжайте, – глухо произнес мистер Бэлч. – Уезжайте немедленно, – добавил он, как будто, более пристально посмотрев на молодого человека, понял, что должен тверже поддержать своего друга.
Рейнер стал пепельно-серым, но попытался растянуть губы в улыбке.
– Неужели я настолько плохо выгляжу?
Мистер Грисбен накладывал в тарелку жареное черепаховое мясо.
– Вы выглядите как человек, накануне переживший землетрясение, – ответил он.
Черепашье жаркое обошло стол и было со знанием дела высоко оценено тремя гостями мистера Лавингтона (Рейнер, как заметил Фэксон, к нему не прикоснулся), прежде чем открылась дверь, чтобы впустить обратно хозяина дома.
К мистеру Лавингтону явно вернулось самообладание. Он сел за стол, взял салфетку и заглянул в меню с золотой монограммой.
– Нет, филе не надо… а вот немного черепашьего мяса – пожалуй. – Он дружелюбно окинул взглядом стол. – Прошу прощения, что покинул вас, но из-за пурги со связью происходит черт-те что, пришлось долго ждать хорошего соединения. Должно быть, приближается снежная буря.
– Дядя Джек, – вклинился Рейнер, – мистер Грисбен прочел мне лекцию.
Мистер Лавингтон как раз принялся за жаркое.
– И на какую тему? – спросил он.
– Он считает, что мне все-таки следовало бы поехать в Нью-Мексико.
– Я хочу, чтобы он сейчас же отправился к моему племяннику в Санта-Пас и оставался там до следующего своего дня рождения.
Мистер Лавингтон сделал знак дворецкому снова поднести блюдо с черепашьим жарким мистеру Грисбену, и тот, вторично накладывая мясо в тарелку, опять обратился к Рейнеру:
– Джим сейчас в Нью-Йорке и возвращается к себе послезавтра с Олифантом, на его личной машине. Если вы решитесь, я попрошу Олифанта, чтобы он втиснул в машину и вас. А когда вы проведете там неделю-другую – весь день в седле, девять часов крепкого здорового сна ночью, – подозреваю, что ваше мнение о враче, прописавшем вам Нью-Йорк, изменится не в его пользу.
Сам не зная почему, Фэксон вставил:
– Я был там однажды: это восхитительная жизнь. Я знаю парня – о, это был действительно тяжелый случай, – так он, пожив там, словно заново родился.
– Звучит заманчиво. – Рейнер рассмеялся, и в его голосе вдруг послышалось горячее желание поехать.
Дядя ласково посмотрел на него.
– Может, Грисбен и прав. Это возможность…
Фэксон с испугом посмотрел в его сторону: фигура, которая была лишь слабо различима в кабинете, теперь утвердилась за спинкой стула мистера Лавингтона зримо и даже, казалось, осязаемо.
– Вот видите, Фрэнк, дядя тоже одобряет. К тому же поездка на машине с Олифантом – событие, которое пропустить нельзя. Так что отменяйте посещение предстоящих званых обедов и будьте на вокзале Гранд Сентрал послезавтра в пять.
В ожидании поддержки мистер Грисбен перевел взгляд своих серых глаз на хозяина, Фэксон, похолодев от тревоги ожидания, продолжал наблюдать за ним. Невозможно смотреть на мистера Лавингтона, не видя при этом того, кто стоял у него за спиной, было совершенно ясно, что вот-вот выражение лица мистера Грисбена изменится, и это даст Фэксону ключ к разгадке происходящего.
Но выражение лица мистера Грисбена ничуть не изменилось: взгляд, устремленный на хозяина дома, был безмятежным, и разгадка оказалась пугающей: мистер Грисбен не видел фигуры позади мистера Лавингтона. Первым побуждением Фэксона было отвернуться, смотреть на что угодно другое, сосредоточить внимание на бокале шампанского, который бдительный дворецкий уже снова наполнил до краев; но какое-то роковое влечение, противостоящее внутри него почти непреодолимому физическому сопротивлению, приковывало его взгляд к тому, что его так пугало.
Фигура – теперь более различимая и оттого еще больше похожая на мистера Лавингтона – продолжала стоять за его спиной, и в то время как последний смотрел на своего племянника все с той же нежностью, его двойник, как и в прошлый раз, не отводил от Рейнера взгляда, исполненного убийственной угрозы.
Фэксон, чувствуя, как у него сводит все мышцы, с трудом отвел глаза от этого зрелища и стал наблюдать за выражением лиц своих сотрапезников, но ни в одном из них не было признаков того, что они видят то же, что и он, и чувство безысходного одиночества охватило его.
– Об этом, конечно, стоит подумать… – услышал он окончание фразы мистера Лавингтона, и в то время, как лицо Рейнера просияло, в лице, маячившем за спиной его дяди, казалось, сосредоточилась вся ярость давней неутоленной ненависти. С каждой минутой Фэксон сознавал это все больше. Наблюдатель, стоявший за спиной хозяина дома, выглядел теперь не просто злобным, внезапно он сделался безмерно усталым. Казалось, что его ненависть поднялась из бездонных глубин бесплодных усилий и несостоявшихся надежд, это даже вызывало жалость к нему, но делало его еще более зловещим.
Фэксон перевел взгляд на мистера Лавингтона, как будто ожидал увидеть и в нем соответствующую перемену. Поначалу ничего не было заметно: натянутая улыбка была, как всегда, привинчена к его невозмутимому лицу, словно газовый светильник к побеленной стене. Но потом эта неподвижность улыбки стала зловещей: Фэксон понял, что носитель улыбки боится избавиться от нее. Было видно, что мистер Лавингтон тоже безмерно устал, и от этого открытия кровь похолодела в жилах Фэксона. Опустив взгляд на свою нетронутую тарелку, он краем глаза поймал призывный блеск хрустального бокала, но при виде шампанского ему стало нехорошо.
– Что ж, детали обсудим позднее, – услышал он голос мистера Лавингтона, продолжавшего говорить о планах племянника, – а сначала давайте выкурим по сигаре. Нет, не здесь, Питерс. – Потом он улыбнулся Фэксону и добавил: – А когда мы выпьем кофе, я покажу вам свои картины.
– Кстати, дядя Джек, мистер Фэксон хотел узнать, нет ли у тебя двойника.
– Двойника? – Продолжая улыбаться, мистер Лавингтон ответил непосредственно гостю: – Во всяком случае, мне ни один не известен. А вам доводилось встречать моего двойника, мистер Фэксон?
«Господи! – пронеслось в голове Фэксона. – Если я сейчас подниму голову, они оба будут смотреть на меня!» Чтобы избежать необходимости поднимать взгляд, он потянулся к бокалу, делая вид, что хочет отпить из него, но рука его безвольно упала, и он поднял-таки голову. Вежливый взгляд мистера Лавингтона был направлен на него, но фигура у него за спиной по-прежнему смотрела на Рейнера, и от этого у Фэксона немного отлегло от сердца.
– Вы думаете, что видели моего двойника, мистер Фэксон? – повторил хозяин дома.
«Если я скажу «да», повернется ли ко мне второй?» – подумал Фэксон, чувствуя, что у него пересохло в горле, и ответил:
– Нет.
– Нет? А ведь их может быть с дюжину: внешность у меня самая заурядная, – непринужденно продолжил мистер Лавингтон; второй по-прежнему наблюдал за Рейнером.
– Это была… ошибка… что-то я спутал… – промямлил Фэксон, слыша собственный голос словно со стороны.
Мистер Лавингтон отодвинул свой стул от стола, но тут мистер Грисбен вдруг наклонился вперед.
– Лавингтон! О чем мы только думали! Мы ведь не выпили за здоровье Фрэнка!
Мистер Лавингтон сел на место.
– Дорогой мой мальчик! Питерс, еще бутылку! – Он повернулся к племяннику. – Подобная забывчивость – непростительный грех, поэтому я не осмелюсь предложить тост сам… Ты и без моего тоста все знаешь… так что, Грисбен, вперед!
Юноша просиял, глядя на дядю.
– Нет-нет-нет! Дядя Джек! Мистер Грисбен не будет в обиде. Сегодня – только ты!
Дворецкий снова наполнил бокалы, последним – бокал мистера Лавингтона. Тот протянул свою маленькую руку, чтобы поднять его. Когда он это делал, Фэксон смотрел в сторону.
– Итак. Желаю тебе всего того хорошего, чего я желал тебе и в предыдущие годы… Я молюсь о том, чтобы те годы, которые у тебя впереди, были здоровыми, счастливыми и долгими… долгими, дорогой мой мальчик!
Руки всех сидевших за столом потянулись за бокалами. Фэксон машинально взял свой. Взгляд его по-прежнему был сосредоточен на столе, и он с неистовством, до внутренней дрожи мысленно убеждал себя: «Я не посмотрю туда! Ни за что… Ни за что…» Пальцы стиснули ножку бокала и поднесли его к губам. Он видел, что другие делают то же самое, слышал, как мистер Грисбен выкрикнул традиционное: «С днем рождения!», и отозвавшийся эхом сиплый голос Бэлча. Когда край бокала коснулся его губ, он сказал себе: «Я не посмотрю туда! Клянусь, что не посмотрю…» – и посмотрел.
Бокал был настолько полон, что требовались невероятные усилия, чтобы удерживать его, не расплескивая шампанское, несколько ужасных секунд, пока ему не удалось унять дрожь в руках и поставить бокал на стол, не прикоснувшись к вину. Только поглощенность этим занятием спасла его от того, чтобы не закричать, не потерять контроль над собой, не рухнуть в бездонную тьму, которая уже стала накрывать его. Пока был сосредоточен на бокале, он еще мог сидеть на месте, координировать свои движения и не привлекать к себе внимания, но как только бокал коснулся стола, последнее звено цепи, связывавшей его с понятием безопасности, разлетелось. Он вскочил и бросился прочь из комнаты.
Когда он добежал до галереи, инстинкт самосохранения подсказал ему обернуться и сделать знак Рейнеру не ходить за ним. Он пробормотал что-то насчет внезапного приступа головной боли и того, что он скоро вернется, – молодой человек, сочувственно кивнув, пошел обратно.
У подножия лестницы Фэксон наткнулся на слугу и сухими губами выговорил:
– Мне нужно позвонить в Веймор.
– Мне очень жаль, сэр, но все провода оборваны. Мы весь последний час тщетно пытаемся снова соединить мистера Лавингтона с Нью-Йорком.
Фэксон пулей помчался к своей комнате, влетел в нее и запер дверь. Свет от лампы освещал мебель, цветы, книги; в золе еще тлело последнее полено. Он рухнул на диван и закрыл лицо руками. В комнате стояла глубокая тишина, как и во всем доме; ничто вокруг даже не намекало на то мрачное, что безмолвно происходило в комнате, из которой он так стремительно бежал. Когда он закрыл глаза, ему вдруг показалось, что на него нисходят забвение и покой. Но это длилось всего несколько мгновений; стоило ему поднять веки, как чудовищное видение вернулось. Вот оно, запечатлевшееся в его зрачках, навсегда ставшее частью его самого, неизбывный ужас, выжженный, как клеймо, в его теле и мозгу. Но почему именно в его? Почему он один был выбран, чтобы увидеть то, что он увидел? Какое ему дело до всего этого, прости Господи? Любой из остальных, снизойди на него такое жуткое видение, мог открыто заявить об этом и тем самым победить его; но он, единственный безоружный и беззащитный очевидец, которому никто бы не поверил, вздумай он открыть им то, что знал, он один из всех был выбран жертвой этой кошмарной инициации!
Он резко выпрямился, прислушиваясь, – шаги на лестнице. Наверняка кто-то шел узнать, как он, и, если ему лучше, уговорить спуститься на первый этаж и присоединиться к курильщикам. Очень осторожно он приоткрыл дверь: да, это были шаги Рейнера. Фэксон бросил взгляд в конец коридора, вспомнил о другой лестнице и метнулся туда. Единственное, чего он хотел, – это убраться из дома. Чтобы больше ни минуты не дышать здешним отвратительным воздухом! Господи, какое ему до всего этого дело?
Добежав до конца нижней галереи, он увидел холл, через который они входили. Холл был пуст, на длинном столе лежали его пальто и шапка. Надев пальто, он отодвинул щеколду и нырнул в благодатную ночь.
Тьма была непроглядной, а холод таким лютым, что у него на миг перехватило дыхание. Потом он заметил, что снегопад почти прекратился, и решительно вознамерился бежать. Деревья, стоявшие вдоль аллеи, указывали ему путь, и он быстро пошел по утоптанной дороге широким шагом. Пока он так шел, неразбериха в его голове постепенно стала упорядочиваться. Импульс к побегу все еще гнал его вперед, но он начал осознавать, что бежит от ужаса, который сам себе вообразил, и что истинной причиной побега являлось желание скрыть свое состояние от посторонних глаз, пока ему не удастся восстановить душевное равновесие.
Долгие часы, проведенные в поезде в размышлениях о своей удручающей жизненной ситуации, чувство горечи, сменившееся ожесточением, когда выяснилось, что саней из Веймора за ним не прислали, – все это выбило его из колеи. Нелепо, конечно, но, хотя он и подшучивал вместе с Рейнером над забывчивостью миссис Калм, надо признать, что воспринял он это болезненно. Вот к чему привела его кочевая жизнь: из-за отсутствия личных интересов он оказался уязвим для таких пустяков… Да, это плюс холод и усталость, ощущение безнадежности и впустую растрачиваемых способностей подвели его к опасной черте, за которую его охваченный ужасом мозг уже раза два заглядывал.
Иначе почему – какой бы логикой, человеческой или дьявольской, ни руководствоваться, – он, чужак, был выбран для этого эксперимента? Что могло это значить для него, каким образом он был с этим связан, как это могло сказаться на нем самом?.. Если только его не выбрали именно потому, что он чужой – чужой везде, так как у него нет частной жизни, нет личностного эгоизма, которым можно было бы прикрыться, как щитом, от посторонних глаз, вследствие чего и развилась его патологическая чувствительность к чужим злоключениям. От этой мысли у него мурашки пробежали по коже. Нет! Такая участь была слишком унизительна; все, что было в нем здравого и сильного, восстало против нее. В тысячу раз лучше считать себя больным, безалаберным, легковерным, чем предопределенной жертвой подобных предзнаменований!
Он добрался до ворот и остановился перед темной сторожкой. Поднялся сильный ветер, который мел снег ему прямо в лицо. Холод снова заключил его в свои ледяные объятия, и Фэксон засомневался: не стоит ли вернуться, пусть и подвергнув испытанию здоровье своего рассудка? Он обернулся и в темноте посмотрел туда, где в конце аллеи стоял дом. Один-единственный луч света пробивался сквозь деревья, пробуждая воспоминания о лампах, цветах и лицах вокруг стола в той роковой комнате. Снова развернувшись, он продолжил свой путь…
Фэксон вспомнил, что, не доезжая примерно мили до Овердейла, кучер показывал ему дорогу на Нортридж, и пошел в том направлении. Как только он вышел на дорогу, в лицо ему ударил штормовой ветер, и мокрый снег, оседавший на усах и ресницах, превратился в лед. Казалось, что тот же лед посылал тысячи лезвий в его горло и легкие, но он продвигался вперед, ведомый предвкушением теплой комнаты в конце пути.
Снег на дороге был глубоким и неровным. Фэксон спотыкался о колдобины и проваливался в сугробы, а ветер преграждал ему дорогу, словно гранитный утес. Время от времени он останавливался, задыхаясь, как будто невидимая рука затягивала железный обруч вокруг него; потом снова пускался в путь, собрав всю силу воли, чтобы не сдаться на милость холода, незаметно пробиравшего до самых костей. Снег продолжал падать из покрова непроницаемой темноты над головой. Раз или два Фэксон останавливался, опасаясь, что пропустил поворот на дорогу, ведущую в Нортридж, но, не увидев никакого указателя, шел дальше.
Наконец, уверенный, что прошел больше мили, он остановился и посмотрел назад. Этот маневр принес мгновенное облегчение: во-первых, потому что теперь ветер дул ему в спину, а во-вторых, потому что вдали на дороге он увидел свет фонаря и подумал, что к нему приближались сани: возможно, они подвезут его до деревни! Укрепленный этой надеждой, он зашагал назад, на свет. Тот приближался очень медленно, раскачиваясь и вычерчивая нескончаемые зигзаги. И даже когда до него оставалось всего несколько ярдов, Фэксон не слышал звона колокольчиков. Потом свет замер у обочины, похоже, это были не сани, фонарь, скорее всего, нес пешеход, уставший от холода и долгого пути и упавший без сил. Эта мысль заставила Фэксона поспешить к нему, и спустя несколько секунд он уже склонялся над неподвижной фигурой человека, привалившегося спиной к сугробу. Фонарь выпал из его руки, Фэксон поднял его и посветил в лицо человеку. Это был Фрэнк Рейнер.
– Рейнер! Какого черта вы тут делаете?
Бледное лицо Рейнера оживила улыбка.
– А вы что делаете, хотел бы я знать? – ответил он. Уцепившись за руку Фэксона, он с трудом поднялся на ноги и весело добавил: – А я вас все-таки догнал!
Фэксон был в полном замешательстве. Сердце у него замерло, когда он ближе рассмотрел лицо Рейнера – оно было серым.
– Что за безумие… – начал он.
– Вот именно. За каким чертом вы это сделали?
– Я? Сделал – что? Я… я просто гулял… Я часто гуляю по ночам.
Фрэнк Рейнер разразился смехом.
– В такие ночи тоже? Значит, вы не сбежали?
– Сбежал?
– Я чем-то вас обидел? Дядя решил, что так и есть.
Фэксон схватил его за руку.
– Это дядя послал вас за мной?
– Он устроил мне страшный нагоняй за то, что я не пошел за вами, когда вы сказали, что плохо себя чувствуете. А когда мы поняли, что вы ушли, мы ужасно испугались – и дядя очень расстроился, – поэтому я сказал, что догоню вас… Значит, вы не заболели?
– Заболел? Нет. Никогда не чувствовал себя лучше. – Фэксон поднял фонарь. – Идемте домой. Просто в столовой было очень душно.
– Да. Надеюсь, дело только в этом.
Несколько минут они плелись молча, потом Фэксон спросил:
– Вы не слишком устали?
– О нет. Когда ветер дует в спину, гораздо легче идти.
– Хорошо. Только больше не разговаривайте.
Несмотря на фонарь, освещавший дорогу, и на то, что ветер дул теперь в спину, они продвигались медленнее, чем Фэксон шел один навстречу ветру. Когда Рейнер оступился, попав ногой в сугроб, Фэксон воспользовался этим как предлогом, чтобы предложить ему взять его под руку, на что тот послушно ответил:
– Что-то я вымотался.
– Я тоже. Да и кто бы не вымотался?
– Знатно вы меня надули! Если бы один из слуг не увидел, как вы уходили…
– Да-да, конечно. А сейчас, пожалуйста, не открывайте рот.
Рейнер, рассмеявшись, повис у него на руке.
– О, холод мне не вреден…
В течение нескольких минут после того, как Рейнер догнал его, все мысли Фэксона были заняты беспокойством о нем. Но по мере того, как каждый трудный шаг приближал их к месту, от которого он бежал, причины, по которым он это сделал, снова становились все более зловещими и убедительными. Нет, он не болен, не потерял рассудок и не страдает галлюцинациями – его выбрали в качестве инструмента предостережения и спасения, а он, влекомый некой непреодолимой силой, тащит жертву обратно, навстречу гибели!
Убеждение это было таким твердым, что он стал сбиваться с шага. Но что он мог сделать или сказать? В любом случае он должен прежде всего увести Рейнера с холода, в дом – и сразу в постель. Потом он начнет действовать.
Снегопад усиливался, а когда они дошли до участка дороги между двумя открытыми полями, ветер ударил в них под углом: он словно хлестал их по лицам шипованными ремнями. Рейнер остановился, чтобы перевести дух, и Фэксон почувствовал, что он стал тяжелее опираться на его руку.
– Из сторожки можно будет позвонить в дом, чтобы за нами прислали сани? – спросил он.
– Если только в сторожке все не спят.
– Ничего, разбужу. Не разговаривайте! – приказал Фэксон, и они побрели дальше…
Наконец луч фонаря высветил колею, сворачивавшую с дороги в темноту под деревьями.
Фэксон приободрился.
– Там ворота! Мы дойдем до них за пять минут.
Еще не закончив фразы, он поверх живой изгороди заметил слабый свет в конце темной аллеи – тот же свет, что освещал сцену, мельчайшие детали которой были выжжены у него в мозгу, и он снова осознал ее всепобеждающую реальность. Нет, он не мог позволить юноше вернуться туда!
Наконец они добрались до сторожки, и Фэксон принялся колотить в дверь кулаками. «Сначала я заведу его внутрь сторожки и велю, чтобы ему дали горячее питье. А потом будет видно – я найду аргумент…» – думал он.
На его стук никто не отвечал, и после паузы Рейнер сказал:
– Послушайте… пойдемте лучше пешком.
– Нет!
– Я прекрасно смогу…
– Я сказал: в дом вы не пойдете! – Фэксон заколотил в дверь с удвоенной силой, и через какое-то время внутри сторожки наконец послышался скрип ступенек. Рейнер стоял, прислонившись к откосу дверной коробки, и, когда дверь открылась, свет, упавший изнутри, осветил его бледное лицо и застывший взгляд. Фэксон подхватил его под руку и втащил внутрь.
– Там было очень холодно, – выдохнул Рейнер, после чего внезапно, как будто невидимые ножницы одним движением перерезали все мышцы в его теле, обмяк, на миг безвольно повис на руке Фэксона и рухнул к его ногам, готовый, казалось, превратиться в ничто.
Привратник и Фэксон склонились над ним, кое-как подняли и отнесли его в кухню, где уложили на кушетку у печки.
Пробормотав «я позвоню в дом», привратник выбежал из кухни, но Фэксон не прислушивался к его словам; предзнаменования теперь ничего не значили по сравнению с уже случившимся горем. Он опустился на колени, расстегнул меховой воротник на шее Рейнера и почувствовал на руках теплую влагу. А подняв их, увидел, что они красные…
Пальмы бесконечной чередой тянулись вдоль желтой реки. Маленький пароходик качался у причала. Джордж Фэксон, сидя на веранде деревянного отеля, праздно наблюдал, как кули носят на него грузы по сходням.
Вот уже два месяца он видел такие сцены. А с того момента, когда он вышел из поезда в Нортридже и стал озираться в поисках саней, присланных за ним из Веймора – того самого, который ему так и не довелось увидеть, – минуло пять. Часть этого промежутка времени – самая первая часть – по-прежнему представлялась ему большим серым пятном. Даже сейчас он не мог точно вспомнить, как вернулся в Бостон и добрался до дома своего родственника, откуда его перевезли в тихую палату, из окна которой был виден только снег под обнаженными деревьями. На этот пейзаж он смотрел много дней, пока однажды его не навестил однокашник по Гарварду и не предложил ему поехать вместе с ним на Малайский полуостров, где у него были дела.
– Вы пережили тяжелое потрясение, и вам будет очень полезно сменить обстановку.
Когда следующим утром к нему в палату пришел врач, оказалось, что он уже знает об этом плане и одобряет его.
– В течение года вам нужен покой: ничего не делайте, просто созерцайте пейзажи, – посоветовал он.
Впервые за последние месяцы Фэксон испытал что-то вроде любопытства.
– А что все-таки со мной было?
– Полагаю, что вы переутомились. Еще до того, как вы в декабре поехали в Нью-Хэмпшир, вы, должно быть, были на грани нервного срыва. Ну а шок от смерти бедного мальчика довершил дело.
Ах да, Рейнер умер. Он вспомнил…
Здесь, на Востоке, постепенно, незаметными шажками жизнь стала снова прокрадываться в его истомившиеся от бездействия кости и отупевший мозг. Его друг был терпелив и деликатен, путешествовали они не спеша, разговаривали мало. Поначалу любое напоминание о недавних событиях заставляло Фэксона съеживаться. Он редко заглядывал в газеты и каждое письмо вскрывал с тревожным замиранием сердца. Не то чтобы у него была какая-то особая причина для страха, просто оттуда тянулся длинный шлейф мрака. Слишком глубоко заглянул он в бездну… Но мало-помалу здоровье и силы стали возвращаться, а вместе с ними и проблески любопытства. Он начал интересоваться тем, что происходило в мире, и когда однажды хозяин гостиницы сказал, что в почте, доставленной пароходом, для него писем нет, он даже испытал разочарование. Его друг надолго уехал в джунгли, и Фэксон чувствовал себя одиноко, заняться ему было нечем, и он смертельно скучал. Встав из кресла, он направился в душную читальную комнату, которая могла ему предложить домино, пазл, в котором не хватало многих фрагментов, несколько экземпляров «Сионз геральд» и стопку нью-йоркских и лондонских газет.
Он начал просматривать газеты и огорчился, увидев, что они не такие свежие, как он надеялся. Видимо, последние номера прихватили с собой более удачливые постояльцы. Он продолжал перебирать газеты, выбирая в первую очередь американские. Они, как обычно бывает, были самыми старыми – январскими, а то и декабрьскими. Для Фэксона они тем не менее не утратили новизны, поскольку освещали как раз тот период времени, когда он фактически перестал существовать. Никогда прежде ему не приходило в голову интересоваться тем, что происходило в мире, пока он пребывал в состоянии полубеспамятства, но сейчас почему-то вдруг захотелось узнать.
Чтобы растянуть удовольствие, он рассортировал газеты в хронологическом порядке, и, когда развернул последний экземпляр, дата, указанная в шапке, вошла в его сознание, как ключ в замочную скважину. Семнадцатое декабря – второй день по его прибытии в Нортридж. Он пробежал глазами первую полосу и прочел заголовок, набранный крупным жирным шрифтом: «Крах компании “Опал цемент”. Фигурирует имя Джона Лавингтона. Грандиозное разоблачение коррупционной схемы потрясло Уолл-стрит до самых основ».
Он продолжил читать и, закончив первую газету, перешел к следующей. Между ними был разрыв в три дня, но расследование дела «Опал цемент» все еще оставалось главной новостью. От свидетельств преступной алчности и разорения взгляд Фэксона скользнул к сообщениям о кончинах, и он прочел: «Рейнер. Скоропостижно, в Нортридже, Нью-Хэмпшир. Фрэнсис Джон, единственный сын покойного…»
Глаза его затуманились, он уронил газету и долго сидел, зарывшись лицом в ладони. А когда снова поднял голову, увидел, что нечаянно смахнул все газеты на пол и они разлетелись у его ног. Самая верхняя лежала прямо перед ним, и он стал скользить по ней тяжелым взглядом. «Джон Лавингтон выдвинул план реорганизации компании, в осуществление которого готов вложить собственные десять миллионов… Предложение рассматривается окружным прокурором».
Десять миллионов… десять своих миллионов. Но если Джон Лавингтон обанкротился… Фэксон вскрикнул и вскочил. Так вот в чем дело, вот что значило это предостережение! И если бы он не уклонился от него, не сбежал, как безумный, в ночную пургу, возможно, ему удалось бы разрушить заклятие зла; силы тьмы, возможно, не взяли бы верх! Он снова собрал газеты и начал просматривать их в поисках заголовка «Завещания, вступившие в законную силу». В последней из просмотренных газет он нашел то, что искал: оно смотрело на него глазами умирающего Рейнера.
Вот… Вот что он наделал! Силы милосердия выбрали его, чтобы предостеречь и спасти, а он заткнул уши и остался глух к их призыву, он умыл руки и сбежал. Умыл руки! Очень точное выражение. Оно перенесло его назад, в сторожку, в тот ужасный момент, когда он, уложив Рейнера на кушетку, встал и посмотрел на свои руки: они были красными…