Еще шел сильный снег, когда Оррин Босуорт, чья ферма находилась к югу от Лоунтопа, подкатил на санях к воротам дома Сола Ратледжа и удивился, увидев еще две пары саней, уже стоявших впереди. Из них как раз выходили две тепло укутанные фигуры. С возрастающим удивлением Босуорт узнал в них дьякона Хиббена из Северного Эшмора и Сильвестра Бранда, вдовца, владельца старой фермы Беарклифф, что по дороге к Лоунтопу.
Редко случалось, чтобы кто-нибудь из жителей графства Хемлок въезжал в ворота Сола Ратледжа, тем более в глухую зимнюю пору, да к тому же по вызову (по крайней мере, Босуорт был вызван) миссис Ратледж, которая даже в этих необщительных краях слыла женщиной холодной и нелюдимой. Подобная ситуация могла возбудить любопытство даже у человека с менее богатым воображением, чем у Оррина Босуорта.
Когда он проезжал между накренившимися белыми воротными столбами, увенчанными декоративными вазами, двое приехавших раньше мужчин заводили своих лошадей в стоявший неподалеку сарай. Босуорт привязал свою лошадь к столбику, и все трое принялись стряхивать снег с плеч, растирать онемевшие от мороза руки и обмениваться приветствиями.
– Привет, дьякон.
– Здравствуй-здравствуй, Оррин…
Они пожали друг другу руки.
– Здорово, Босуорт, – сказал Сильвестр Бранд, коротко кивнув. В его манерах вообще редко проскальзывала сердечность, а в данном случае он еще и продолжал возиться с конской сбруей и попоной.
Оррин Босуорт, самый молодой и общительный из троих, снова обратился к дьякону Хиббену, чье продолговатое лицо с пристальными прищуренными глазами, покрытое странными пятнами, все же было более приветливым, чем как будто грубо обтесанная топором физиономия Бранда.
– Странно, что все мы встретились здесь. Мне прислала записку с просьбой приехать миссис Ратледж, – первым высказался Босуорт.
Дьякон кивнул.
– Я тоже получил от нее сообщение, Энди Понд принес вчера днем. Надеюсь, ничего дурного здесь не случилось…
Сквозь усиливающийся снегопад он посмотрел на унылый фасад дома Ратледжей, тем более печальный в своем нынешнем состоянии, что, как и воротные столбы, он еще хранил следы былой элегантности. Босуорт часто удивлялся, как такой дом мог быть построен на этом богом забытом пространстве между Северным Эшмором и Холодными углами. Говорили, будто прежде тут были и другие дома, подобные этому, они составляли маленькое селение под названием Эшмор – что-то вроде горной колонии, основанной по прихоти английского офицера-роялиста, полковника Эшмора, которого – вместе со всей его семьей – индейцы убили задолго до Революции.[35] Эта легенда подтверждается тем, что до сих пор на заросших диким кустарником соседних склонах находят разрушенные подвалы домов поменьше этого, а также тем, что на дискосе[36] епископальной церкви в Холодных углах выгравировано имя полковника Эшмора, который пожертвовал этот дискос эшморской церкви в 1723 году. От само́й этой церкви не осталось и следа. Наверняка это было скромное деревянное здание, построенное на сваях, и пожар, в котором до основания сгорели остальные дома, превратил его в пепел. Вся эта местность даже летом имела скорбно заброшенный вид, и люди недоумевали, почему отец Сола Ратледжа поселился именно здесь.
– Никогда не видел места, которое казалось бы таким удаленным от человеческого жилья, – сказал дьякон Хиббен. – Хотя до него всего несколько миль.
– Удаленность не только милями измеряется, – ответил Оррин Босуорт, и они с дьяконом, а за ними и Сильвестр Бранд направились к парадной двери. В графстве Хемлок посетители редко входили через парадную дверь, но эта троица, похоже, чувствовала, что в их случае, который обещал стать исключительным, будет неподобающе воспользоваться по привычке кухонной дверью.
И правильно чувствовала. Не успел дьякон взяться за дверной молоток, как дверь распахнулась, явив им миссис Ратледж.
– Проходите прямо в дом, – сказала она своим, как обычно, монотонным голосом, и Босуорт, шедший теперь последним, подумал: «Что бы тут ни случилось, у нее ни одна мышца на лице не дрогнет». Сомнительно, чтобы хоть что-то отразилось на лице Пруденс Ратледж, даже если бы здесь произошло что-нибудь экстраординарное, – настолько ограниченным был диапазон его мимики и настолько застывшими казались его черты. По случаю приема посетителей хозяйка надела черное миткалевое платье в белый горошек, воротничок из вязанного крючком кружева, скрепленный золотой брошью, и серую шерстяную шаль, которая была перекрещена на груди и завязана концами на спине. Единственной выпуклостью на ее вытянутой узкой голове был округлый лоб, нависавший над выцветшими глазами в очках. Темные волосы, разделенные над ним на прямой пробор, были туго затянуты, закрывая верхние кончики ушей, и заплетены в косу, закрученную на затылке в клубок. Голова казалась еще уже оттого, что венчала длинную шею, на которой, словно канаты, вздувались жилы. Глаза были холодного светло-серого цвета, кожа – гладкая и белая. Женщине можно было дать сколько угодно, от тридцати пяти до шестидесяти.
Комната, куда она привела своих посетителей, при Эшморе, наверное, была столовой. Теперь она служила передней гостиной. Черная печь, установленная на цинковом листе, выступала из-под изящно рифленых панелей старинной деревянной облицовки камина. Недавно разожженный огонь чадил в знак протеста, в комнате было тесно и жутко холодно.
– Энди Понд, – прокричала миссис Ратледж в глубину дома, – пойди позови мистера Ратледжа. Он, скорее всего, в дровяном сарае или где-то возле амбара. – Она присоединилась к своим гостям и сказала: – Пожалуйста, рассаживайтесь.
Трое мужчин со все возрастающей неловкостью расположились на стульях, которые она им указала, сама миссис Ратледж чопорно, с прямой спиной уселась на четвертом за шаткий столик для вышивания бисером и последовательно посмотрела в лицо каждому.
– Полагаю, соседи, вы гадаете, из-за чего это я попросила вас приехать, – сказала она все тем же ровным голосом. Оррин Босуорт и дьякон Хиббен что-то утвердительно пробормотали, Сильвестр Бранд промолчал, уставившись из-под густых ресниц на покачивавшийся мыс своего гигантского ботинка. – И допускаю, что ничего другого, кроме как то, что здесь будет вечеринка, вам в голову не пришло, – продолжила миссис Ратледж.
Никто не осмелился ответить на ее саркастическую шутку, и она продолжила:
– У нас случилась беда, и нам – мистеру Ратледжу и мне – нужен совет. – Она прочистила горло и добавила, понизив голос и глядя прямо перед собой безжалостно холодным взглядом: – На мистера Ратледжа наслано заклятье.
Дьякон поднял на нее суровый взгляд, его губы тронула скептическая улыбка.
– Заклятье?
– Именно это я и сказала: его околдовали.
В комнате повисла напряженная тишина, потом Босуорт, чувствовавший себя более свободно или менее косноязычный, чем его спутники, спросил с намеком на юмор:
– Вы используете это слово в прямом смысле, миссис Ратледж, как в Писании?
Прежде чем ответить, она смерила его взглядом.
– Так использует его он.
Дьякон трескуче покашлял, чтобы прочистить свое длинное горло.
– Не будете ли вы любезны сообщить нам подробности, пока не пришел ваш муж?
Миссис Ратледж опустила взгляд на свои сцепленные руки, как будто обдумывая его вопрос. Босуорт заметил, что кожа на ее верхних веках такая же белая, как на всем лице, поэтому, когда она их опускала, ее довольно выпуклые глаза становились похожи на незрячие глазницы мраморной статуи. Ощущение было не из приятных, и он перевел взгляд на текст над каминной полкой, который гласил:
«Душа согрешающая, она умрет»[37].
– Нет, – вымолвила наконец хозяйка дома, – я подожду.
В этот момент Сильвестр Бранд внезапно встал, отодвинул назад стул и произнес грубым басом:
– Навряд ли я чего-нибудь знаю полезного про библейские тайны, а мне сегодня ехать в Старкфилд, дело надо закончить с одним человеком.
Миссис Ратледж подняла тонкую длинную руку. Чахлая и сморщенная от тяжелой работы и холода, она тем не менее имела цвет свинцовых белил, как и ее лицо.
– Вас не задержат надолго, – сказала она. – Сядьте, пожалуйста.
Фермер Бранд стоял в нерешительности, его лиловатая нижняя губа нервно подергивалась.
– Тут же дьякон, такие вещи больше по его части…
– Я хочу, чтобы вы остались, – спокойно сказала миссис Ратледж, и Бранд сел.
Настала тишина, все четверо присутствовавших, казалось, прислушивались, не зазвучат ли шаги, но ничего не было слышно, и минуты через две миссис Ратледж заговорила снова.
– В той старой лачуге на Леймеровом пруду – вот где они встречаются, – вдруг сказала она.
Босуорту, смотревшему на Сильвестра Бранда, почудилось, будто задубевшая кожа фермера потемнела от прилива крови к лицу. Дьякон Хиббен подался вперед с любопытным огоньком в глазах.
– Они – это кто, миссис Ратледж?
– Мой муж, Сол Ратледж, и… она…
Сильвестр Бранд снова заерзал на стуле.
– Какая такая – она? – резко спросил он, словно вдруг очнулся от каких-то далеких размышлений.
Тело миссис Ратледж не шевельнулось, она лишь повернула в его сторону голову на длинной шее.
– Ваша дочь, Сильвестр Бранд.
Фермер вскочил и взорвался потоком нечленораздельных звуков, среди которых пробивались отдельные слова.
– Моя… моя дочь?.. Какого черта? Про что это вы?.. Моя дочь?.. Да это ж бесстыжее вранье!.. Моя… моя…
– Ваша дочь Ора, мистер Бранд, – медленно уточнила миссис Ратледж.
Босуорт почувствовал, как холодок пробежал у него по позвоночнику. Он инстинктивно отвернулся от Бранда и остановил взгляд на пятнистом лице дьякона Хиббена. Между пятнами оно сделалось таким же белым, как лицо миссис Ратледж, и на этом фоне глаза его горели, как живые угольки среди пепла.
Бранд издал смешок – скрипучий ржавый смешок человека, чей механизм смеха никогда не приводился в движение весельем.
– Моя дочь Ора? – повторил он.
– Да.
– Моя мертвая дочь?
– Так он говорит.
– Ваш муж?
– Так говорит мистер Ратледж.
У Оррина Босуорта возникло ощущение, что он задыхается – как будто во сне он боролся на руках с каким-то длинноруким чудовищем. Он не мог больше отводить взгляд от Сильвестра Бранда. К его удивлению, лицо Бранда вновь приобрело невозмутимое выражение. Спокойно-презрительно он поинтересовался:
– Это все?
– Все ли это? А вам мало? – вспылила миссис Ратледж. – Как давно кто-нибудь из вас видел Сола Ратледжа?
Как выяснилось, Босуорт не видел его почти год, дьякон на минутку пересекся с ним однажды в почтовом отделении Северного Эшмора прошлой осенью и запомнил, что он тогда не слишком хорошо выглядел. Бранд не сказал ничего, но вид у него был нерешительный.
– Что ж, если вы подождете еще минуту, увидите собственными глазами, и он расскажет вам все сам. Для этого я вас и позвала – чтобы вы увидели, во что он превратился. Тогда вы заговорите по-другому, – добавила она, резко повернув голову к Сильвестру Бранду.
Дьякон поднял худую руку, показывая, что хочет что-то спросить.
– Ваш муж знает, что вы послали за нами по этому поводу, миссис Ратледж?
Миссис Ратледж утвердительно кивнула.
– Значит, это было сделано с его согласия?
Она окатила его холодным взглядом.
– Полагаю, так и должно быть.
И снова холодные мурашки пробежали по спине Босуорта. Он попытался отогнать страх, заговорив нарочито бодро.
– Вы можете нам сказать, миссис Ратледж, в какой форме проявляется беда, о которой вы нам рассказали… почему вы думаете, что…
Несколько секунд она смотрела на него, потом перегнулась через шаткий «бисерный» столик. Ее тонкие бесцветные губы растянулись в надменной улыбке.
– Я не думаю – я знаю.
– Но как?
Она наклонилась еще ближе, локтями опершись о столик, и произнесла почти шепотом:
– Я их видела.
В сером свете, проникавшем в окно сквозь снежную завесу, маленькие прищуренные глазки дьякона, казалось, метали красные искры.
– Его и покойницу?
– Его и покойницу.
– Сола Ратледжа и Ору Бранд?
– Именно так.
Стул, на котором сидел Сильвестр Бранд, с грохотом перевернулся и отлетел назад. Побагровевший, он вскочил, извергая ругательства.
– Это, черт побери, бесовские выдумки…
– Бранд, дружище… Бранд! – запротестовал дьякон.
– Так! Я хочу покончить с этим. Дайте мне увидеть самого Сола Ратледжа и сказать ему…
– Он здесь, – перебила его миссис Ратледж.
Открылась парадная дверь, они услышали знакомое топанье, потом кто-то, перед тем как войти в святая святых, стряхивал снег с одежды. Потом в комнату вошел Сол Ратледж.
Войдя, он оказался лицом к свету, падавшему из северного окна, и первой мыслью Босуорта было: он похож на утопленника, выуженного из-подо льда. Потом он мысленно добавил: причем попавшего туда по своей воле. Но свет, процеженный сквозь метель, иногда может сыграть злую шутку с человеком, меняя цвет его лица и даже искажая его черты; должно быть, дело в этом, размышлял Босуорт, неверный свет превратил Сола Ратледжа из статного мускулистого мужчины, каким он был год назад, в изможденного бедолагу, который стоял сейчас перед ними.
Дьякон искал слова, способные разрядить воцарившуюся обстановку ужаса.
– Ну, Сол, судя по вашему виду, вам нужно сесть поближе к печке. Похоже, вас немного знобит.
Слабая попытка оказалась безуспешной. Ратледж не двигался и не отвечал. Безъязыкий и непроницаемый, он стоял перед ними, словно восставший из мертвых.
Бранд грубо схватил его за плечо.
– Слушай, ты, Сол Ратледж, что за грязную ложь про тебя несла нам тут твоя жена?
Ратледж не пошевелился, однако ответил:
– Это не ложь.
Рука Бранда соскользнула с его плеча. Несмотря на агрессивную грубую силу, он, судя по всему, был по-своему впечатлен видом и тоном Ратледжа.
– Не ложь? А ты, часом, не рехнулся?
– Мой муж не лжет, и с ума он не сошел. Разве я не сказала вам, что сама видела их?
Бранд снова рассмеялся.
– Его и покойницу?
– Да.
– Вы сказали – на Леймеровом пруду?
– Да.
– И когда это было, позвольте поинтересоваться?
– Позавчера.
Молчание воцарилось в этом странном собрании. Наконец его прервал дьякон, обратившись к мистеру Бранду.
– Бранд, по моему разумению, надо бы нам разобраться в этом деле.
Бранд задумался. Есть в нем что-то первобытно-животное, подметил Босуорт, глядя, как тот стоит – молча, с напряженными плечами, с пузырьками пены в уголках массивных лиловатых губ. Бранд медленно опустился на стул.
– Я разберусь.
Двое других мужчин и миссис Ратледж продолжали сидеть. Сол Ратледж стоял перед ними, как подсудимый перед судом или скорее как больной перед врачами, которые должны его вылечить. Всматриваясь в его изнуренное лицо, такое бледное, несмотря на загар, такое осунувшееся, Босуорт догадывался, что этого когда-то здорового здравомыслящего человека снедает какой-то тайный страх, и ему пришло в голову, что, может, муж и жена говорят правду, и тогда все они тут действительно стоят на пороге какой-то запретной тайны. Памятуя, каким был Сол Ратледж год тому назад, и глядя на этого, нынешнего, нелегко было отмахнуться от того, что любой рациональный ум отверг бы не задумываясь. Да, дьякон прав, придется в этом разобраться.
– Да вы садитесь, Сол, придвигайтесь к нам поближе, – предложил дьякон, снова стараясь придать естественную интонацию своему голосу.
Миссис Ратледж пододвинула мужу стул, и он сел на него. Вытянув руки, он обхватил ими колени, сцепив коричневые костлявые пальцы, и сидел в такой позе, не поворачивая головы, уставившись в одну точку.
– Итак, Сол, – продолжил дьякон, – ваша жена говорит, что, возможно, мы могли бы сделать что-нибудь, чтобы помочь вам справиться с нынешней неприятностью, в чем бы она ни состояла.
Серые глаза Ратледжа немного расширились.
– Нет, я так не думаю. Это была ее идея – попробовать что-нибудь сделать.
– Однако я полагаю – поскольку вы согласились, чтобы мы пришли, – что вы позволите задать вам несколько вопросов?
Помолчав, Ратледж с видимым усилием произнес:
– Не возражаю.
– Тогда… Вы слышали, что говорит ваша жена?
Ратледж едва заметно кивнул.
– И что бы вы на это ответили? Как вы можете объяснить…
Миссис Ратледж перебила его.
– Как он может объяснить? Да я сама видела их.
Некоторое время стояла тишина, потом Босуорт, стараясь говорить непринужденным ободряющим тоном, поторопил Ратледжа:
– Ну так как, Сол?
– Да, это правда.
Бранд поднял голову, лицо его было угрюмо.
– Вы хотите сказать, что вы… вы сидите тут перед всеми нами и заявляете…
Дьякон остановил его взмахом руки.
– Погоди, дружище. Мы все пытаемся выяснить факты, так ведь? – Он повернулся к Ратледжу. – И все мы слышали то, что рассказала миссис Ратледж. Каков ваш ответ?
– Не думаю, что какой-то ответ существует. Она нас застала.
– И вы утверждаете, что женщина, которая была с вами, это… что вы приняли ее за… – Тонкий голос дьякона стал еще тоньше. – За Ору Бранд?
Сол Ратледж кивнул.
– Вы знали… или думали, что знаете… что встречаетесь с покойницей?
Ратледж снова склонил голову. Снег за окном продолжал падать сплошной отвесной пеленой, и Босуорту казалось, что с неба спускается саван, который укроет их всех в одной могиле.
– Думайте, что говорите! Это противоречит нашей религии! Ора… бедное дитя… умерла больше года назад. Я видел вас на ее похоронах, Сол. Как вы можете делать такие заявления?
– А что ему еще делать? – бросила миссис Ратледж.
Снова воцарилась тишина. Находчивость Босуорта иссякла, и Бранд снова погрузился в мрачные раздумья. Дьякон, сложив домиком дрожащие кончики пальцев, облизнул губы.
– Позавчера была ваша первая встреча? – спросил он.
Ратледж отрицательно покачал головой.
– Не первая? А когда же?..
– Почти год тому назад, думаю.
– Господи! И вы хотите сказать, что с тех пор…
– Да вы посмотрите на него, – вставила жена.
Все трое пришедших опустили глаза.
Потом, собравшись, Босуорт перевел взгляд на дьякона.
– Почему бы нам не попросить Сола самого рассказать, как все было, раз уж мы для этого собрались?
– Правильно, – согласился дьякон и повернулся к Ратледжу. – Пожалуйста, Сол, постарайтесь рассказать, как все было… как… все началось?
И опять наступило всеобщее молчание, пока Ратледж, крепче сцепив руки на своих тощих коленях и продолжая смотреть прямо перед собой на удивление ясным невидящим взглядом, не произнес:
– Началось это давно, я еще не был женат на миссис Ратледж… – он говорил тихим механическим голосом, как будто кто-то невидимый диктовал ему слова или даже сам произносил их за него. – Знаете, – добавил он, – мы с Орой собирались пожениться.
Сильвестр Бранд поднял голову.
– Поясните-ка, пожалуйста, это утверждение, – вставил он.
– Я имею в виду, что мы встречались. Но Ора была слишком молода. Мистер Бранд отослал ее из дому. Ее не было, думаю, года три. А когда она вернулась, я был уже женат.
– Так и есть, – сказал Бранд, снова впадая в свое подавленное состояние.
– А по ее возвращении вы встретились снова? – продолжил расспрашивать дьякон.
– С живой? – уточнил вопрос Ратледж.
По всем присутствовавшим в комнате пробежала физически ощутимая дрожь.
– Ну… разумеется, – нервно ответил дьякон.
Ратледж, казалось, задумался.
– Однажды я видел ее – только однажды. Вокруг нас было полно людей. В Холодных углах. На ярмарке.
– Вы с ней говорили?
– Всего одну минуту.
– Что она тогда сказала?
Голос Ратледжа упал едва ли не до шепота.
– Она сказала, что больна и знает, что скоро умрет, а когда умрет, вернется ко мне.
– И что вы ответили?
– Ничего.
– А что подумали?
– Ничего. Я ничего не думал об этом, пока не услышал, что она умерла. После этого я вспомнил ее слова, и она… думаю, она поманила меня. – Он облизнул губы.
– Поманила в тот заброшенный дом у пруда? – Ратледж едва заметно кивнул в знак согласия, и дьякон добавил: – А как вы узнали, что она зовет вас именно туда?
– Она… просто повлекла меня.
Наступила долгая пауза. Босуорт чувствовал, что и его, и двух его «соратников» придавила гнетущая тяжесть вопроса, который неизбежно должен был последовать. Миссис Ратледж раза два размыкала и вновь смыкала свои тонкие губы, словно выброшенный на берег моллюск в ожидании прилива. Ратледж молчал.
– Сол, не продолжите ли вы свой рассказ? – спросил наконец дьякон.
– Это все. Больше нечего рассказывать.
Дьякон понизил голос:
– Она вас просто притягивает к себе?
– Да.
– Часто?
– Как когда…
– Но если она всегда приманивает вас в одно и то же место, неужели вам не хватает сил держаться от него подальше?
Первый раз Ратледж устало повернул голову к спрашивавшему. Призрачная улыбка тронула его бесцветные губы.
– Совершенно бесполезно. Она преследует меня везде…
Все опять замолчали. О чем еще было спрашивать? Присутствие миссис Ратледж удерживало от следующего вопроса. Дьякон, казалось, беспомощно прокручивал в голове одно и то же. Наконец он заговорил, на сей раз более авторитетным тоном:
– Грешное это дело, Сол. И вы это знаете. Вы пробовали молиться?
Ратледж покачал головой.
– Помо́литесь вместе с нами сейчас?
Ратледж бросил взгляд ледяного равнодушия на своего духовного советчика.
– Если вы все хотите помолиться, давайте.
Но здесь вмешалась миссис Ратледж:
– Молитвы тут не помогут. В таких делах от них проку нет, вы сами это знаете. Я позвала вас, дьякон, потому что вы помните последний такой случай в нашем приходе. Это было, кажется, лет тридцать тому назад, но вы должны помнить: Леффертс Нэш. Помогли ему молитвы? Я тогда была еще девочкой, но помню, как мои родители шептались об этом зимними вечерами. Лефертс Нэш и Ханна Кори. Ей вогнали в грудь кол. Только это ему и помогло.
– О боже! – воскликнул Оррин Босуорт.
Сильвестр Бранд поднял голову.
– Вы говорите о той старой истории так, будто та и эта – одно и то же?
– А разве нет? Разве мой муж не чахнет так же, как Леффертс Нэш? Вот дьякон не даст соврать…
Дьякон беспокойно заерзал на стуле.
– Все это грех, – повторил он. – Допустим, ваш муж совершенно искренне думает, что его преследуют, если можно так сказать. Даже в этом случае: где доказательства того, что… покойница… является призраком этой бедной девочки?
– Доказательства? Да разве он сам не рассказал вам все? Разве она сама его не предупредила? Разве я сама их не видела? – Миссис Ратледж почти визжала.
Трое мужчин молчали. И вдруг жена Ратледжа взорвалась:
– Кол в грудь! Это испытанный способ! И единственный! Дьякон знает это!
– Наша религия запрещает тревожить усопших.
– А губить живых – как гибнет мой муж – ваша религия не запрещает? – Она резко вскочила и схватила с этажерки, стоявшей в углу, семейную Библию. Положив книгу на стол, послюнявила посиневшие кончики пальцев и начала быстро листать страницы, пока не нашла нужную. Прижав ее рукой, словно каменным пресс-папье, она сказала своим ровным голосом: «Вот, слушайте» и забубнила:
– «Ворожеи не оставляй в живых»[38]. – И добавила: – «Исход», вот где это написано! – Она оставила книгу открытой, словно в доказательство своего утверждения.
Босуорт взволнованно переводил взгляд с одного на другого. Он был моложе любого из этих четверых, лучше ориентировался в современном мире, сейчас он живо представлял себе, как в Старкфилде, в баре Дома Филдинга, смеется вместе с друзьями над этими старушечьими россказнями. Но не зря он родился под ледяной сенью Лоунтопа и в юности мерз и голодал суровыми хемлокскими зимами. После смерти родителей он взял на себя управление фермой и извлекал из нее гораздо больше, чем они, внедрив усовершенствованные методы и летом снабжая молоком и овощами все увеличивающееся число отдыхающих по всему Стотсбери. Его выбрали членом городского управления Северного Эшмора, потому что, несмотря на молодость, он был уже видной фигурой в о́круге. Но от родовых корней он тоже не оторвался. Он помнил, как в детстве дважды в год ездил с матерью на унылую ферму на склоне холма, за фермой Сильвестра Бранда, где тетка миссис Босуорт Крессидора Чини много лет была заточена в холодной чистой комнате с железными решетками на окнах. Когда маленький Оррин впервые увидел тетю Крессидору, та была уже маленькой седой старушкой, которую ее сестры обычно «приводили в порядок» к приезду Оррина с мамой. Ребенок поинтересовался, зачем на окнах решетки. «Она – как канарейка в клетке», – сказал он тогда маме, и эта фраза навела миссис Босуорт на мысль. «Ты прав, думаю, тете Крессидоре действительно слишком одиноко», – сказала она, и когда они в следующий раз поднимались по склону холма, мальчик нес своей двоюродной бабушке канарейку в маленькой деревянной клетке. Он волновался в предвкушении, зная, что птичка доставит ей радость.
И действительно, обычно неподвижное лицо старушки просияло, когда она увидела канарейку, глаза засветились.
– Она – моя! – сразу же сказала тетя Крессидора, простирая свою вялую костлявую руку над клеткой.
– Конечно, твоя, тетя Кресси, – ответила миссис Босуорт, и глаза ее наполнились слезами.
Но птичка, испугавшись тени от руки старушки, начала хлопать крыльями и в смятении биться о клетку. Спокойное лицо тети Крессидоры вдруг страшно исказилось.
– Ах ты, дьявольское отродье! – закричала она высоким пронзительным голосом. Сунув руку в клетку, она вытащила перепуганную птичку и свернула ей шею. Когда маленького Оррина вытаскивали из комнаты, она ощипывала еще теплое тельце и вопила: – Дьявольское отродье! Дьявольское отродье!
На обратном пути его мать почти все время плакала и повторяла: «Ты никогда никому не должен говорить, что бедная тетя не в своем уме, а то придут люди и заберут ее в сумасшедший дом в Старкфилде, и этот позор убьет всех нас. Обещай мне». И ребенок пообещал.
Он вспомнил сейчас ту сцену, окутанную тайной, секретностью и слухами. Казалось, что она связана со многими другими вещами, покоившимися в глубине его сознания и теперь всплывавшими на поверхность, заставляя его чувствовать, что те старики, которых он знал и которые «верили во всю эту ерунду», в сущности, могли быть правы. Разве не сожгли ведьму в Северном Эшморе? Разве отдыхающие не приезжают веселыми толпами посмотреть на молитвенный дом, где происходил суд, и на пруд, в который ее бросили, а она всплыла?..[39] Дьякон Хиббен верил, Босуорт не сомневался в этом. Если бы он не верил, с чего бы это люди со всей округи приходили к нему, когда их животные заболевали странными болезнями или когда в семье имелся ребенок, которого следовало держать взаперти, потому что он падал навзничь, и изо рта у него шла пена? Да, несмотря на то, что был служителем религии, дьякон Хиббен знал…
А Бранд? И тут Босуорта осенило: та женщина, которую сожгли в Северном Эшморе, носила фамилию Бранд. Конечно, она была из того же племени. Бранды жили в округе Хемлок всегда, с тех пор, как здесь появились белые люди. И Оррин помнил, что, будучи ребенком, слышал, как его родители говорили, что Сильвестру Бранду не следовало жениться на своей кузине, потому что это кровосмешение. Тем не менее у пары родились две здоровые девочки, и, когда миссис Бранд начала чахнуть, а потом умерла, никто не высказывал подозрений, будто у нее не все было в порядке с головой. Ванесса и Ора росли самыми красивыми девушками во всей округе. Бранд это знал, поэтому, экономя буквально на всем, собрал деньги, чтобы послать старшую, Ору, в Старкфилд учиться на бухгалтера. «Когда выдам замуж твою сестру, пошлю учиться и тебя», – говорил он, бывало, маленькой Венни, которая была его любимицей. Но Ора так и не вышла замуж. Она отсутствовала три года, во время которых Венни совершенно отбилась от рук и стала дикаркой, а сама Ора вскоре после возвращения заболела и умерла, бедная девочка! С тех пор Бранд стал суровым и нелюдимым. Он был работящим фермером, но из неплодородных беарклиффских акров мало что можно было выжать. Говорили, что после смерти жены он стал выпивать, время от времени его видели в пивнушках Стотсбери. Но не часто. В основном он проводил время, вкалывая на своей каменистой земле и делая все возможное для своих дочерей. На заброшенном кладбище Холодных углов стоял покосившийся надгробный камень, на котором было высечено имя его жены, а год тому назад рядом он похоронил старшую дочь. И иногда в осенние сумерки деревенские жители видели, как он медленно проходил мимо, сворачивал на кладбище, пробирался между могилами, а потом долго стоял, глядя на два надгробия. Но никогда не принес ни цветочка, не посадил ни кустика, так же, как и Венни. Она была слишком дикой и невежественной…
Миссис Ратледж повторила:
– Да, так написано в «Исходе».
Трое призванных на совет промолчали, они лишь бессознательно вертели свои шапки в руках. Ратледж сидел лицом к ним, глядя перед собой пустым взглядом ясных глаз, который пугал Босуорта. Что он там видит?
– Ну кому из вас хватит смелости? – снова почти истерично выкрикнула миссис Ратледж.
Дьякон Хиббен предостерегающе поднял руку.
– Так дело не делается, миссис Ратледж. Это не вопрос смелости. Что нам нужно прежде всего, так это… доказательство…
– Да, точно, – произнес Босуорт с явным облегчением, как будто эти слова сняли нечто черное, затаившееся у него на груди. Невольно оба перевели взгляд на Бранда. Он стоял, мрачно ухмыляясь, но молчал.
– Разве не так, Бранд? – подстегнул его дьякон.
– Доказательство того, что призраки ходят среди нас? – презрительно усмехнулся тот.
– Ну… я думаю, ты тоже заинтересован, чтобы это дело уладилось?
Старик-фермер расправил плечи.
– Да, заинтересован. Только я не спиритист[40]. Как, черт возьми, вы собираетесь его улаживать?
Дьякон Хиббен, поколебавшись, сказал тихим, но уверенным голосом:
– Я вижу только один способ – тот, что предлагает миссис Ратледж.
Наступила пауза.
– Это какой? – прервал наконец тишину Бранд. – Подглядывать?
Голос дьякона стал еще тише.
– Если бедная девочка действительно является… это ведь твое дитя… разве ты не первый заинтересован в том, чтобы душа ее упокоилась? Мы все знаем, что такие случаи бывали… таинственные явления… Никто из нас не может этого отрицать.
– Я видела их собственными глазами, – вставила миссис Ратледж.
И снова наступило тягостное молчание. Внезапно Бранд уставился на Ратледжа.
– Слушай, ты, Сол Ратледж, тебе придется объяснить свой проклятый наговор, а то я сам докопаюсь до правды. Говоришь, к тебе приходит мертвая девушка? – У него перехватило дыхание. С трудом справившись с удушьем, он выпалил: – Когда она придет в следующий раз? Ты мне это сообщишь, и я буду там.
Ратледж чуть-чуть опустил голову, взгляд его обратился к окну.
– Обычно она приходит на закате.
– Ты знаешь заранее?
Ратледж утвердительно кивнул.
– Завтра придет?
Ратледж снова кивнул.
Бранд повернулся к двери, собираясь уходить.
– Я там буду, – коротко сказал он и молча, ни на кого не глядя, прошагав между ними, вышел.
Дьякон Хиббен посмотрел на миссис Ратледж.
– Мы тоже придем, – сказал он, как будто она его об этом спрашивала. Босуорт увидел, что все ее худое тело дрожит. Он очень обрадовался, когда они с Хиббеном снова оказались под снегопадом.
Они подумали, что Бранд хочет побыть один, поэтому, чтобы дать ему время отвязать лошадь, сделали вид, будто замешкались на крыльце: Босуорт якобы искал в карманах свою трубку, которую вовсе не собирался раскуривать.
Но Бранд сам подошел к ним.
– Давайте встретимся завтра на берегу пруда, – предложил он. – На закате. Мне нужны свидетели.
Они кивнули в знак согласия. Он сел в сани, стегнул лошадь по бокам и уехал под укутанными снегом тсугами[41]. Босуорт и Хиббен направились в сарай.
– Что вы об этом думаете, дьякон? – спросил Босуорт, прерывая молчание.
Дьякон покачал головой.
– Ясное дело, человек этот болен. Что-то высасывает из него последние капли жизни.
Но Босуорт, выйдя на колкий морозный воздух, уже начал успокаиваться.
– По мне, так это тяжелый случай лихорадки.
– Ну тогда скорей психической лихорадки. Мозги у него больные, вот что.
Босуорт пожал плечами.
– Он не первый такой в округе Хемлок.
– Это правда, – согласился дьякон. – Этот червь, который точит мозг, – одиночество.
– Ну на сей раз, может, мы все узнаем. Завтра, – сказал Босуорт, забравшись в сани; он уже отъехал от дома, когда услышал, что его окликают сзади. Дьякон объяснил, что его лошадь потеряла подкову, и попросил подвезти его к кузнице, что возле Северного Эшмора, если это для Босуорта не слишком большой крюк. Он не хотел гнать свою кобылу по скользкому подмерзшему снегу и рассчитывал, что кузнец довезет его обратно и подкует ее прямо в сарае Ратледжей. Босуорт подвинулся, освободив ему место под медвежьей шкурой, и они отъехали, сопровождаемые недоуменным фырканьем старой кобылы дьякона.
Дорога, по которой поехал Босуорт, была не той, что вела прямо к его дому. Но он ничего не имел против. Самый короткий путь до кузницы пролегал близко к пруду, и Босуорт, раз уж он оказался втянутым в это дело, был не прочь осмотреть местность. Они ехали молча.
Снег прекратился, и зеленый закат растекался от горизонта вверх, в хрустальное небо. На голом гребне холма жалящий ветер, заряженный острыми ледяными иголками, ударил им в лицо, но, когда они спустились вниз, в ложбину, где лежал Леймеров пруд, воздух сделался неподвижным и беззвучным, как остановленный колокол. Они тащились медленно, каждый думал о своем.
– Вон дом… та полуразвалившаяся хибара. Думаю, это он и есть, – сказал дьякон, когда дорога шла прямо по краю замерзшего пруда.
– Да, это он. Какой-то чудаковатый отшельник построил его много лет назад – мне отец рассказывал. С тех пор им, похоже, никто не пользовался, если не считать цыган.
Босуорт натянул вожжи и принялся разглядывать ветхое сооружение, видневшееся между стволами сосен, которые закат окрасил в пурпур. Под деревьями уже залегли сумерки, но на открытых местах было еще светло. Между двумя четко очерченными на фоне неба сосновыми ветвями он увидел вечернюю звезду – словно белая лодка в море зелени.
От бездонного неба его взгляд переместился на голубовато-белые снежные волны. Странное, тревожное чувство возникло у него: в этом морозном безмолвии, в полуразвалившейся хибарке, мимо которой он так часто проезжал, не обращая на нее никакого внимания, оказывается, живет темная тайна, слишком глубокая для человеческого понимания. По этому склону с кладбища в Холодных углах к пруду приходило существо, которое они называли Орой. У Босуорта учащенно забилось сердце, и он вдруг воскликнул:
– Смотрите!
– Господь милосердный! – ахнул Хиббен. – Так это… покойница?..
Выскочив из саней, увязая в снегу, Босуорт направился вдоль берега к заснеженному склону. На нем в направлении домика отпечатались женские следы: один, два, три, и еще, и еще. Дьякон тоже вылез из саней и подошел к Босуорту. Они стояли и не могли оторвать глаз.
– Господи! Босые! – обомлел Хиббен. – Значит, это… покойница?..
Босуорт не ответил. Но он знал, что ни одна женщина не пошла бы босиком по замерзшему нехоженому насту. Стало быть, вот оно, доказательство, которого требовал дьякон, они его получили. И что теперь с ним делать?
– А что, если проехать ближе – вокруг пруда до домика? – предложил дьякон голосом, начисто лишенным интонации. – Может…
Промедление давало передышку, но в конце концов они сели в сани и поехали. Через две-три сотни ярдов дорога, а точнее, просто тропа, проложенная под крутым склоном, поросшим кустарником, резко поворачивала вправо, следуя изгибу берега. Повернув, они увидели впереди двухместные сани Бранда. Они были пусты, лошадь – привязана к дереву. Босуорт и Хиббен переглянулись. Самый близкий путь к дому Бранда пролегал отнюдь не здесь.
Очевидно, им руководило то же самое побуждение, которое и их заставило направить лошадь вдоль берега пруда, а потом поспешить дальше, к заброшенной хибаре. Увидел ли и Бранд следы призрака? Быть может, именно поэтому он оставил сани на дороге и скрылся в направлении дома? Босуорт поймал себя на том, что весь дрожит под медвежьей шкурой.
– Только бы, не дай бог, не наступила темнота, – пробормотал он, привязывая свою лошадь рядом с лошадью Бранда, и, не говоря ни слова, они с дьяконом стали пробираться через глубокий снег, стараясь ступать по следам гигантских ног Бранда. Их разделяло всего несколько ярдов, но Бранд не слышал, что они идут сзади. Когда Босуорт окликнул его и он обернулся, его крупное лицо в сумерках казалось всего лишь еще более темным пятном на темном фоне. Он посмотрел на них вяло, безо всякого удивления, и сказал только:
– Я хотел увидеть место.
Дьякон прочистил горло.
– Только взглянуть… да… мы так и подумали… Но, боюсь, смотреть там будет не на что… – Он сделал попытку рассмеяться.
Бранд, казалось, вовсе не слышал его, он усердно пробирался вперед между соснами. Как только все трое, выйдя из-под сени деревьев, оказались на вырубке перед домом, ночь словно бы осталась позади. Мерцание вечерней звезды перекликалось с мерцанием безупречно чистого снега. Выйдя на это светлое пространство, Бранд резко остановился и указал на такие же легкие женские следы, которые вели к дому. Лицо его выражало напряжение.
– Босые ноги… – произнес он.
– Ноги покойницы, – дрожащим голосом подхватил дьякон.
Не пошевелившись, Бранд отозвался эхом:
– Ноги покойницы.
Дьякон Хиббен испуганно положил ладонь ему на плечо.
– Идем отсюда, Бранд, ради Бога, идем отсюда.
Отец покойницы стоял, не двигаясь, глядя на легкие следы на снегу – они казались такими же легкими, как следы лисы или белки. «Живые не могут ступать так легко, – подумал про себя Босуорт, – даже Ора Бранд не могла… при жизни». Холод пробирал его до мозга костей. У него стучали зубы.
Бранд резко повернулся к ним.
– Сейчас! – сказал он и, выставив вперед голову на бычьей шее, ринулся, словно в атаку.
– Сейчас… сейчас? Там нет никого. Какой толк? Он же сказал – завтра… – Дьякон дрожал, как осиновый лист.
– Сейчас! – решительно повторил Бранд. Он подошел к двери развалюхи, толкнул ее, но, встретив неожиданное сопротивление, навалился на нее своим мощным плечом. Дверь упала плашмя, как игральная карта, и Бранд вслед за ней, спотыкаясь, исчез в темноте. Остальные после недолгих колебаний последовали за ним.
Впоследствии Босуорт никогда не мог сказать, в каком порядке происходили дальнейшие события. После ослепительного сияния снега снаружи тьма внутри показалась ему совершенно непроглядной. Он на ощупь переступил порог, занозив руку острой щепкой от дверного косяка, вроде бы увидел, как что-то белое, призрачное метнулось из темного угла лачуги, а потом услышал револьверный выстрел где-то совсем рядом и крик…
Бранд неверной походкой проковылял мимо него и вышел на еще не потухший свет. Закатный луч, вдруг пробившись между ветвями деревьев, окрасил его лицо в цвет крови. Бранд держал револьвер в руке и озирался по сторонам с глуповатым видом.
– Значит, они и впрямь существуют, – сказал он и начал хохотать. Потом принялся осматривать свое оружие. – Лучше здесь, чем на кладбище, – сказал он. Потом выкрикнул: – Теперь ее хотя бы не станут выкапывать. – Его спутники схватили его за руки, и Босуорт отобрал у него револьвер.
На следующий день сестра Босуорта Лоретта, которая хозяйствовала у него, спросила, когда он пришел домой пообедать, слышал ли он новости.
Босуорт все утро пилил древесину и, несмотря на холод и метель, снова начавшуюся ночью, весь был покрыт холодной испариной, как человек, у которого резко упал жар.
– Какие новости?
– Венни Бранд слегла с воспалением легких. Дьякон был у нее. Судя по всему, она умирает.
Босуорт посмотрел на нее безразличным взглядом. Ему казалось, что сестра находится где-то далеко, за много миль от него.
– Венни Бранд? – повтори он.
– Ты никогда не любил ее, Оррин.
– Она – ребенок. Я толком ничего о ней и не знал.
– Так вот, – повторила Лоретта с простодушным удовольствием человека, невосприимчивого к плохим новостям, – думаю, она умирает. – После паузы она добавила: – Это убьет Сильвестра Бранда, он ведь останется совсем один.
Босуорт встал.
– Мне надо поставить примочку на бабку серой кобыле, – сказал он и вышел под медленно падавший снег.
Венни Бранд похоронили через три дня. Дьякон провел службу, Босуорт был одним из несших гроб. Собралась вся округа, поскольку снегопад прекратился, а похороны в любое время года представляли собой событие, которое нельзя пропустить. Кроме того, Венни Бранд была молодой и красивой – по крайней мере, многие считали ее красивой, несмотря на смуглую кожу, – и ее такая внезапная смерть имела своего рода очарование трагедии.
«Говорят, легкие у нее были полностью поражены… Кажется, у нее и прежде были проблемы с бронхами… Я всегда говорил: обе девочки слабенькие… Вспомните Ору, как она взяла и вмиг зачахла! А у Бранда в доме холодина… Вот и мать их точно так же зачахла. В ее роду никто до старости не доживал… Вон идет Бедлоу, говорят, они с Венни были помолвлены… О, миссис Ратледж, простите. Проходите вперед, там рядом с бабушкой для вас есть место…»
Миссис Ратледж неторопливо прошла по узкому центральному проходу мрачной деревянной церкви. На ней была ее лучшая шляпа – монументальное сооружение, которого никто не видел со времени похорон старой миссис Силси, состоявшихся три года назад. Все женщины запомнили эту шляпу: под вертикальным нагромождением всевозможных украшений узкое лицо дамы, покачивавшееся на длинной шее, выглядело еще белее обычного, но свойственное ему выражение раздраженности сменилось подобающей случаю маской скорби.
«Она выглядит так, будто камнетес высек ее, чтобы увенчать могилу Венни», – подумал Босуорт, когда она проплывала мимо него, и сам вздрогнул от собственной мрачной фантазии. Когда она склонила голову над своим псалтырем, веки ее опустились и снова напомнили ему мраморные глазницы. Ее костлявые руки, державшие книгу, казались бескровными. Босуорт не видел таких рук с тех пор, как старая тетя Крессидора Чини задушила канарейку за то, что та трепыхалась.
Служба закончилась, гроб Венни Бранд опустили в могилу ее сестры, и соседи стали потихоньку расходиться. Босуорт как один из несших гроб счел своим долгом задержаться и сказать слово сочувствия убитому горем отцу. Он дождался, когда Бранд будет возвращаться от могилы в сопровождении дьякона. Трое мужчин минутку постояли вместе, но ни один не произнес ни слова. Лицо Бранда можно было сравнить с закрытой дверью склепа, морщины – с железными оковами.
Наконец дьякон взял его за руку и сказал:
– Бог дал, Бог взял…
Бранд кивнул и повернулся к навесу, под которым были привязаны лошади. Босуорт последовал за ним.
– Позвольте мне проводить вас до дома, – предложил он.
Бранд лишь слегка повернул голову.
– До дома? До какого дома? – спросил он, и Босуорт отступил.
Пока Лоретта Босуорт разговаривала с другими женщинами, мужчины снимали попоны с лошадей и задним ходом выталкивали сани на глубокий снег. Стоя немного в стороне в ожидании сестры, Босуорт заметил господствовавшую надо всем высокую шляпу миссис Ратледж. Энди Понд, батрак Ратледжей, выталкивал сани.
– А Сола с вами сегодня нет, миссис Ратледж? – доброжелательно спросил ее один из деревенских стариков, поворачивая свою черепашью головку на хилой шее; часто моргая, он вглядывался в мраморное лицо миссис Ратледж.
Босуорту было слышно, как она отмеряет свой ответ медленными резкими словами.
– Нет. Мистера Ратледжа здесь нет. Он бы непременно был, но его тетушку Минорку Камминз хоронят в Стотсбери именно сегодня, и ему пришлось поехать туда. Как сказано, все мы под Богом ходим.
Когда она направлялась к своим саням, в которых уже сидел Энди Понд, к ней нерешительно подошел дьякон. Босуорт невольно придвинулся поближе и услышал, как дьякон сказал:
– Я рад слышать, что Сол снова встал на ноги.
Она повернула к нему свою маленькую головку на жесткой шее и подняла мраморные веки.
– Да, думаю теперь он спит спокойней. И она тоже, возможно. Ведь теперь она не одна, – добавила миссис Ратледж, вскинув голову и подбородком указывая на черное пятно посреди белого снега. Потом она села в сани и отчетливо сказала Энди Понду:
– Раз уж мы здесь, заедем-ка к Хайраму Принглу, купим коробку мыла.