I

– О, одно, конечно же, есть, но вы его никогда не увидите.

Это замечание, брошенное со смехом полгода назад в солнечном июньском саду, исполнилось нового смысла, когда Мэри Бойн вспомнила его сейчас, в декабрьских сумерках, ожидая, когда в библиотеку принесут лампы.

Слова эти произнесла их приятельница Алида Стэйр, когда они пили чай на лужайке ее дома в Пэнгбурне, и относились они к тому самому дому, центральным, ключевым «аттракционом» которого оказалась эта самая библиотека, где она теперь сидела. По приезде в Англию Мэри Бойн с мужем в поисках загородного дома в одном из южных или юго-восточных графств отправились прямиком к Алиде Стэйр, которая успешно решила такую проблему в собственном случае, но только после того, как они, почти не задумываясь, отвергли несколько практичных и разумных предложений, она небрежно бросила:

– Ну, есть еще Линг, в Дорсетшире. Он принадлежит родственникам Хьюго, и вы сможете приобрести его почти даром.

Причины такой дешевизны состояли в удаленности дома от станции, отсутствии электричества, горячей воды и прочих бытовых удобств, но все это как раз было аргументами в пользу дома в глазах двух романтически настроенных американцев, вопреки здравому смыслу искавших жилище без современных удобств, отсутствие которых ассоциировалось у них с необычными архитектурными шедеврами старины.

– Я никогда не поверю, что живу в старинном доме, пока не испытаю всех неудобств, – шутливо утверждал Нэд Бойн, любовью к экстравагантности даже превосходивший жену. – Малейший намек на удобство – и я буду считать, что дом куплен на выставке, разобран, части его пронумерованы и заново собраны.

И они продолжили с ироничной скрупулезностью перечислять свои многообразные сомнения и требования, отказываясь верить, что дом, который предлагала им Алида Стэйр, действительно относится к эпохе Тюдоров, пока не узнали, что в нем нет системы отопления, что деревенская церковь расположена буквально на прилегающем к дому участке, и пока Алида Стэйр не заверила их в том, что подача воды осуществляется с прискорбной нерегулярностью.

– Не могу поверить, что он настолько лишен удобств, – все больше ликовал Эдвард Бойн с каждым новым признанием недостатков дома, успешно вырванным у Алиды. Но вдруг он прервал восторги и с прежним сомнением спросил:

– А привидение? Вы скрыли от нас тот факт, что в доме нет привидения!

Мэри засмеялась вместе с мужем, однако обладая более тонкой проницательностью, уловила в ответной веселости Алиды нотку наигранности.

– О, Дорсетшир, как известно, кишит привидениями.

– Да-да, но это не то, что нужно. Я не желаю кататься за десять миль, чтобы увидеть чье-нибудь привидение. Я хочу иметь свое собственное, живущее в доме. Так что́, есть в Линге привидение?

Его реплика рассмешила Алиду, и именно тогда она, чтобы поддразнить его, бросила: «О, одно, конечно же, есть, но вы его никогда не увидите».

– Никогда не увидим? – перебил ее Бойн. – Но зачем, черт возьми, вообще нужно привидение, если его никто не видит?

– Не могу сказать. Но так гласит легенда.

– Она гласит, что существует привидение, про которое никто не знает, что это привидение?

– Ну… во всяком случае, об этом узнают только задним числом.

– Только задним числом?

– Только долгое, долгое время спустя.

– Но если кто-то когда-то опознал это неземное существо, почему его описание не передавалось в роду из поколения в поколение? Как ему удалось сохранить свое инкогнито?

Алида только покачала головой.

– Меня не спрашивайте, я не знаю. Но так оно есть.

– А потом вдруг, – заговорила Мэри глухим мистическим голосом прорицательницы, – долгое время спустя, кто-то говорит сам себе: «Так это и было оно?»

Мэри сама была ошеломлена тем, как «замогильно» прозвучал ее вопрос, особенно по сравнению с шуточным диалогом остальных двоих, и она заметила тень такого же удивления, промелькнувшую в зрачках Алиды.

– Наверное, – сказала та. – Нужно только подождать.

– Сидеть и ждать?! – возмутился Нед. – Жизнь слишком коротка для привидений, от которых можно получить удовольствие только задним числом. Разве мы не можем придумать что-нибудь получше, а, Мэри?

Но, как выяснилось, ничто другое им не было суждено. Не прошло и трех месяцев со дня их разговора с миссис Стэйр, как они уже поселились в Линге, и жизнь, о которой они мечтали и которую планировали в мельчайших деталях, началась. Они хотели сидеть в густых декабрьских сумерках именно у такого камина с широким сводом, именно под такими черными дубовыми стропилами, сознавая, что там, за двойными арочными окнами, холмы темнеют в усугубляющемся одиночестве; именно благодаря умиротворенности таких ощущений Мэри Бойн, резко вырванная из Нью-Йорка деловой необходимостью мужа, сумела почти четырнадцать лет терпеть отупляющее уродство некоего города на Среднем Западе, где ее муж упорно занимался своим инженерным делом, пока с внезапностью, которая до сих пор приводила ее в изумление, грандиозное крушение «Блу-стар майн» одним махом не выбросило их в свободное плавание, предоставив возможность вкусить праздной жизни. Однако ни один и них ни на минуту не связывал свое новое положение с праздностью, они лишь намеревались посвятить себя теперь деятельности, протекающей в гармонии. Она собиралась заняться живописью и садоводством (на фоне серых стен), он мечтал написать давно задуманную книгу «Экономические основы культуры», и в перспективе таких увлекательных занятий никакое существование не могло ощущаться слишком уединенным: в любом случае они не могли совсем отстраниться от мира или чрезмерно погрузиться в прошлое.

Дорсетшир с самого начала привлек их ощущением удаленности, не соответствующим его реальному географическому положению. Для Бойнов это явилось одним из многих чудес невероятно спрессованного острова – гнезда графств, как его здесь называли, – которому, чтобы произвести такой же эффект, нужно меньше, чем другим: здесь несколько миль кажутся долгой дорогой, а, проехав совсем короткое расстояние, можно попасть в совершенно иную среду.

– Совершенно верно, – с энтузиазмом объяснил однажды Нед, – это и придает такую глубину их влиянию и такую рельефность их контрастам. Это и позволяет им намазывать масло толстым слоем на каждый кусочек.

Линг, разумеется, был густо намазан маслом: старый дом, спрятанный под склоном холма, сохранил почти все лучшие признаки связи с затянувшимся прошлым. Сам факт, что он не был ни большим, ни уникальным, придавал ему в глазах Бойнов совершенно особое очарование – очарование места, на протяжении веков являвшегося глубоким, непроглядным резервуаром жизни. Вероятно, жизнь эта была не самого яркого образца; иногда она наверняка надолго задерживалась в прошлом и текла тихо, как час за часом осенняя морось бесшумно сеется в рыбный пруд среди тисов. Но порой в стоячих глубинах этой тихой заводи рождались резкие всплески эмоций, и Мэри Бойн с самого начала чувствовала это таинственное взбалтывание более волнующих воспоминаний.

Это чувство никогда еще не было таким сильным, как в тот день, когда, встав с кресла, она стояла среди пляшущих теней от огня в камине, ожидая, когда принесут лампы. Ее муж отправился после ланча на одну из своих долгих прогулок по холмам. В последнее время она заметила, что он предпочитает гулять один, и, исходя из большого опыта их личных взаимоотношений, сделала вывод, что у него не ладится с книгой и ему нужно побыть одному, чтобы обдумать вопросы, возникшие в ходе утренней работы. Надо признать, книга шла не так гладко, как она ожидала, и между бровями у него залегла глубокая морщина, которой никогда не было во времена его инженерной деятельности. Тогда он порой выглядел измученным на грани болезни, но тамошний демон тревоги никогда не касался его чела. Тем не менее несколько страниц из будущей книги – «Вступление» и краткое изложение первой главы – он ей уже прочел, и они свидетельствовали о том, что он отлично владеет материалом и уверен в своих силах.

Этот факт усугублял ее недоумение, поскольку теперь, когда с бизнесом и связанными с ним непредвиденными осложнениями было покончено, единственно возможный источник волнений, казалось бы, иссяк. Если только это не связано со здоровьем. Однако со времени их переезда в Дорсетшир он, напротив, окреп физически, у него порозовели щеки, и вид стал гораздо свежее. Только в последнюю неделю она стала замечать в нем какую-то не поддающуюся определению перемену, которая вызывала у нее беспокойство в его отсутствие и заставляла молчать в его присутствии так, словно это у нее был от него секрет!

Мысль о том, что между ними вообще мог существовать секрет, внезапно поразила ее настолько, что она окинула внимательным взглядом продолговатую комнату.

«Может, он таится в само́м доме?» – задумалась она.

Комната, в которой она находилась, могла быть полна секретов. Когда наступал вечер, они, казалось, наслаивались друг на друга, как пласты бархатных теней, падавших от низкого потолка, книжных рядов и размытых за пленкой дыма скульптур, поддерживавших каминную полку.

– Ну конечно, – размышляла она, – в этом доме есть призраки.

После того как они въехали в Линг, неуловимое привидение, о котором говорила Алида, побыв месяц-другой объектом их многочисленных шуток, постепенно стало вытесняться из их обихода как совершенно бесполезное для творческого использования. Когда они только еще осваивались в новом доме, Мэри пыталась наводить справки на этот счет среди своих деревенских соседей, но, кроме расплывчатого: «Так говорят, мэм», те сообщить ей ничего не смогли. Неуловимый призрак, похоже, никогда не обладал достаточной идентичностью, чтобы вокруг него выпестовалась легенда, и спустя некоторое время Бойны, исключив его из баланса достоинств и недостатков Линга, «закрыли вопрос», согласившись, что Линг – один из немногих домов, которые хороши сами по себе настолько, что могут обойтись без сверхъестественной поддержки.

– Вот почему, полагаю, несчастный бесполезный демон хлопает в пустоте своими красивыми крыльями понапрасну, – со смехом заключила Мэри.

– Или, скорее, – в том же тоне подхватил Нед, – там, где столько призрачного, он никогда не сможет самоутвердиться как самостоятельный призрак. – После этого невидимый сожитель окончательно выпал из круга тем их разговоров, а поскольку тем этих было много, они даже не заметили потери.

Теперь, когда она стояла тут, у камина, объект их былого любопытства снова ожил в ней, обретя новый смысл – смысл, который постепенно вызревал по мере ежедневного соприкосновения со средой обитания тайны. Конечно же, сам дом обладал способностью видеть призраков и воочию, но тайно общался с собственным прошлым; если бы только кому-нибудь удалось вступить в достаточно близкий контакт с домом, тогда можно было бы застать его врасплох, раскрыть секрет и обрести способность видеть призрак по собственной воле. Возможно, за те долгие часы, которые проводил в этой комнате, чей порог она никогда не переступала до полудня, ее муж уже обрел эту способность и теперь молча несет тяжкое бремя знания, которое ему открылось? Мэри слишком хорошо знала кодекс поведения тех, кто имеет связь с потусторонним, чтобы понимать, что они не могут говорить о призраках, которых видели: это было бы не меньшим нарушением норм поведения, чем в клубе назвать имя дамы. Но на самом деле такое объяснение ее не устраивало. «В конце концов, что, кроме забавы испытать легкий испуг, и то не всерьез, – продолжала она размышлять, – могло вызвать его интерес к старым призракам?» Но тут она опять вернулась к основной дилемме: тот факт, что кто-то больше или меньше восприимчив к сверхъестественным влияниям, в данном случае не имеет особого значения, поскольку, если даже он увидит привидение в Линге, он этого не осозна́ет.

Разве что задним числом, долгое время спустя, как сказала Алида Стэйр. Ну, предположим, Нед увидел одно, когда они только въехали в дом, но осознал это лишь на прошлой неделе. И что с ним случилось? Все больше подпадая под гипнотическое воздействие наступавшей темноты, Мэри мысленно возвращалась к первым дням их жизни в Линге, но поначалу на ум приходила лишь веселая неразбериха: они распаковывали вещи, раскладывали их, расставляли книги и перекрикивались из разных концов дома, а дом постепенно открывал им свои сокровища. Именно в этой связи она вспомнила сейчас один славный октябрьский день прошлого года, когда, миновав первый, восторженный этап поверхностного освоения, они перешли к доскональному осмотру старого дома, и она (как героиня романа), случайно нажав на стенную панель, обнаружила винтовую лестницу, ведущую на плоский край крыши – крыши, которая снизу казалась неприступно крутой для кого бы то ни было, кроме опытного верхолаза.

Вид с этого потайного выступа был изумительным, и она сбежала вниз, чтобы оторвать Неда от его бумаг и подарить ему свое открытие. Она отчетливо вспомнила, как он, стоя рядом, обнял ее, а их взгляды были устремлены к горизонту, повторявшему контуры дальних холмов, потом заскользили назад, с удовольствием разглядывая арабески переплетавшихся ветвей тисовых кустов, окружавших рыбный пруд, и тень от кедра, протянувшуюся через лужайку.

– А теперь в другую сторону, – сказал тогда он и развернул ее, не выпуская из объятия. Тесно прижавшись к нему, она с удовольствием, словно картину, которая радует глаз, впитывала в себя вид обнесенного серой стеной двора, сидящих на задних лапах львов по обе стороны ворот и липовую аллею, тянувшуюся до самой дороги у подножия холмов.

И именно в тот момент, когда они, обнявшись, рассматривали пейзаж, она почувствовала, как его объятие ослабло, и услышала резкое: «Эй!», что заставило ее повернуться и взглянуть на него.

Совершенно отчетливо, да, она теперь это вспомнила, тень тревоги или, точнее, растерянности легла на его лицо, и, проследив за направлением его взгляда, она увидела мужскую фигуру – как ей показалось, в свободной серой одежде, – прогулочным шагом идущую по липовой аллее в направлении двора с неуверенным видом человека, ищущего дорогу. В силу близорукости у нее сложился лишь размытый образ хрупкости и серости, а еще в походке и крое одежды угадывалось что-то иностранное или, во всяком случае, не местное. Но ее муж явно увидел больше – во всяком случае, достаточно для того, чтобы, крикнув: «Подождите!» и отшатнувшись от нее, броситься вниз по лестнице, даже не подав ей руки.

У Мэри была предрасположенность к головокружениям, поэтому, только постояв немного, держась за печную трубу, к которой они прислонялись, обозревая окрестности, она осторожно последовала за мужем, но, дойдя до лестничной площадки, снова остановилась, уже по менее определенной причине, и, перегнувшись через перила, стала напряженно всматриваться в безмолвную коричневую, испещренную солнечными бликами глубину. Так она стояла, пока где-то в этой глубине не хлопнула дверь; тогда, почти неосознанно, она двинулась вниз по пологим ступеням, пока не очутилась в нижнем холле.

Парадная дверь была открыта, через нее виднелся залитый солнцем двор, ни в нем, ни в холле никого не было. Дверь в библиотеку тоже была открыта; Мэри прислушалась и, убедившись, что никаких голосов из комнаты не доносится, переступила порог. Нед сидел один, рассеянно перебирая бумаги у себя на столе.

Он поднял голову, словно удивившись ее появлению, но тревожная тень исчезла с его лица, которое, как ей показалось, даже немного просветлело.

– Что это было? Кто этот мужчина? – спросила она.

– Мужчина? – повторил он все с тем же удивленным выражением.

– Мужчина, которого мы видели и который шел по направлению к нашему дому.

Он, казалось, пытался вспомнить.

– Мужчина? А! Мне показалось, что это Питерс, и я бросился за ним, чтобы поговорить о дренажной системе конюшни, но он исчез прежде, чем я сбежал вниз.

– Исчез? Но он шел так медленно, когда мы его увидели.

Бойн пожал плечами.

– Мне тоже так казалось, но, видимо, он прибавил шагу, пока я спускался. Как насчет того, чтобы до захода солнца попробовать вскарабкаться на Мелдон-Стип?

На том все и кончилось. Случай этот показался тогда пустячным и был тут же вытеснен из памяти волшебным видом, открывшимся им с высоты Мелдон-Стип, на который они мечтали взойти с того момента, когда впервые увидели его оголенный хребет, возвышавшийся над крышей Линга. Безусловно, это незначительное происшествие и осталось-то где-то в глубоких складках памяти только потому, что имело место в тот же день, когда они совершили восхождение на Мелдон, потому что в нем самом не было ничего знаменательного. В те дни было вполне естественно, чтобы Нед рванул с крыши за каким-нибудь нерадивым мастеровым. Они тогда только и делали, что гонялись за тем или другим нанятым для работ по дому специалистом: караулили и, завидев, бросались с вопросами, упреками или напоминаниями. Ну а издали та фигура в сером действительно была похожа на Питерса.

Однако сейчас, вспоминая тот эпизод, Мэри осознала, что тревожное выражение лица делало тогдашнее объяснение мужа несостоятельным. Почему его вдруг встревожило появление хорошо им знакомого Питерса? А главное – если ему так уж важно было обсудить дренажную систему конюшни, почему он испытал такое облегчение, не догнав Питерса? В то время эти вопросы не пришли Мэри в голову, но по тому, как мгновенно они всплыли в ее памяти сейчас, можно было заключить, что все это время они таились в ее голове, ожидая своего часа.

II

Устав от этих мыслей, Мэри перешла к окну. В библиотеке стало почти совсем темно, и она удивилась тому, насколько снаружи светлей, чем внутри.

Посмотрев вдаль, она увидела, как на почтительном расстоянии, в начале аллеи голых лип, вдруг проступили очертания человеческой фигуры; в сумерках она выглядела как просто сгусток серого на сером, и на миг, когда фигура двинулась к дому, сердце Мэри бешено заколотилось при мысли: «Привидение!»

Этого долгого мига ей хватило, чтобы подумать: человек, которого два месяца назад она смутно видела с крыши, вот сейчас, в предопределенный срок, обнаружит себя, и это будет не Питерс. От нависшего над ней страха у нее душа ушла в пятки. Но едва ли не в следующую минуту фигура стала материализоваться, обретать знакомые очертания, и даже Мэри – при своей близорукости – узнала в ней мужа. Поспешив ему навстречу, она весело призналась в том, какую шутку сыграло с ней плохое зрение.

– Какая глупость, – смеясь, сказала она. – Я всегда забываю.

– Забываешь – о чем? – спросил Бойн, входя в холл вместе с ней.

– О том, что, увидев привидение Линга, ты этого не осозна́ешь.

Она держала его под руку, и он накрывал ее руку ладонью, но ни жестом, ни выражением озабоченного лица не отреагировал на ее слова. Лишь после довольно долгой паузы спросил:

– Ты думаешь, что видела его?

– Да нет же, просто мне так хочется его засечь, что я тебя, дорогой, приняла за него.

– Меня… только что? – Он убрал руку и отвернулся от нее, усмехнувшись. – Ну, дорогая, раз ты дошла до галлюцинаций, бросай-ка лучше это дело.

– Хорошо, бросаю. А ты? – спросила она, вдруг резко повернувшись к нему.

Вошла горничная, неся поднос с письмами и лампу; Бойн склонился над подносом, и свет ударил ему в лицо.

Когда служанка отправилась разносить лампы по другим комнатам, Мэри упрямо повторила:

– А ты?

– Что – я? – рассеянно переспросил он. В свете лампы стала отчетливо видна печать тревоги на его лице, складка между бровями стала еще глубже.

– Ты отказываешься от попыток увидеть привидение? – Ее сердце билось учащенно в ожидании ответа.

Бойн, отложив письма в сторону, перешел к камину и встал в тени.

– А я никогда и не делал таких попыток, – сказал он, вскрывая бандероль с нью-йоркской газетой.

– Ну конечно, – не сдавалась Мэри, – какой смысл пытаться, если ты сможешь понять это лишь долгое время спустя.

Он разворачивал газету и, казалось, почти не слушал ее, но после паузы, которая была заполнена конвульсивным шуршанием газетных страниц, поднял голову и спросил:

– Ты хоть примерно представляешь себе, насколько долгое?

Мэри опустилась в низкое кресло возле камина и тревожно посмотрела на профиль мужа, четко обозначившийся в круге света от лампы.

– Нет, понятия не имею. А ты? – с еще большей настойчивостью повторила она свой вопрос.

Бойн скомкал газету и, вопреки всякой логике, вернулся с ней к лампе.

– Господи, нет! Я просто хотел узнать, – воскликнул он с легким раздражением, – существует ли какая-нибудь легенда и на этот счет.

– Если и существует, то мне она неизвестна, – ответила Мэри, и только новое появление горничной с чаем и еще одной лампой удержало ее от того, чтобы не добавить: – А почему ты спрашиваешь?

Когда тени рассеялись и Мэри принялась за привычные домашние обязанности, тяжелое предчувствие чего-то грозного, что омрачило ее день, отступило. Несколько минут она была сосредоточена на чашках и чайнике, а когда подняла голову, была до глубины души потрясена переменой, произошедшей в лице ее мужа. Он сидел у дальней лампы, внимательно изучал полученные письма, и – то ли он прочел в них что-то хорошее, то ли она смотрела сейчас на него под другим углом, – но морщины на его лице разгладились, и оно приняло свой обычный вид. Чем дольше она на него смотрела, тем больше убеждалась в этом. Тень тревоги исчезла, а следы усталости можно было отнести на счет напряженной умственной работы. Словно почувствовав ее взгляд, он поднял голову, встретился с ней глазами и улыбнулся.

– Умираю – чаю хочу, – сказал он. – И кстати, тут письмо для тебя.

Она взяла письмо, которое он протянул ей в обмен на чашку чая, и, вернувшись на свое место, сломала печать с безразличным видом человека, чьи интересы не выходят за рамки того, что не касается дорогого его сердцу человека, сидящего рядом.

Но уже в следующую минуту она вскочила на ноги, уронив письмо и протягивая мужу газетную вырезку.

– Нед! Что это? Что это значит?

Он вскочил почти одновременно с ней, как будто услышал ее возглас до того, как тот прозвучал, и довольно долгое время они изучающе смотрели друг на друга через разделявшее их пространство между ее креслом и его столом, как противники, ждущие удобного момента.

– Что значит – что? Ты меня напугала, я аж подпрыгнул! – сказал наконец Бойн, направляясь к ней с неожиданным слегка раздраженным смехом. Тень страха снова набежала на его лицо, но теперь это не было застывшее выражение ужасного предчувствия, поджав губы, он водил взглядом вокруг себя, словно уже был окружен какими-то невидимыми существами.

У нее так дрожала рука, что она едва не выронила газетную вырезку.

– Это статья… из «Уокешо[18] сентинел»… Какой-то человек, Элвелл, подал иск против тебя… что-то там было не так с «Блу-стар майн». Я не поняла и половины из того, что тут написано.

Пока она произносила все это, они смотрели в глаза друг другу, и, к своему удивлению, Мэри видела, как с каждым ее словом тревожная настороженность исчезает из его взгляда.

– Ах это! – Он мельком взглянул на газетную вырезку, после чего сложил ее как нечто обычное и ничего не значащее.

– Что с тобой сегодня, Мэри? Я уж подумал, что ты получила дурную весть.

Она смотрела на него, и под ободряющим воздействием его тона неописуемый страх постепенно сходил с ее лица.

– Значит, ты знал об этом? Значит… ничего страшного?

– Ну разумеется, знал, и разумеется – ничего страшного.

– Но в чем там дело? Я ничего не поняла. В чем этот человек тебя обвиняет?

– Практически во всех смертных грехах. – Бойн швырнул вырезку на пол и со всего маху плюхнулся в кресло у камина. – Хочешь, чтобы я тебе рассказал? Это малоинтересно – обычная грызня, столкновение внутренних интересов в «Блу-стар».

– А кто такой этот Элвелл? Никогда не слышала этого имени.

– Один малый, которого я туда пристроил и помог ему подняться. В свое время я тебе о нем рассказывал.

– Наверное, я забыла. – Она тщетно порылась в памяти. – Но, если ты помог ему, почему он так поступил?

– Возможно, какой-нибудь адвокат-аферист вцепился в него и уговорил. Знаешь, это довольно сложно, тут много технических подробностей, думаю, тебе будет скучно.

Мэри почувствовала укол совести. Теоретически она осуждала принципиальное невмешательство американских жен в профессиональные интересы мужей, но на практике ей всегда было трудно удерживать внимание на том, что говорил Нед об операциях, в которых участвовал в силу своих разнообразных интересов. Кроме того, в годы их ссылки, в сообществе, где жизненный комфорт давался ценой таких же напряженных усилий, каких требовала профессиональная работа ее мужа, короткое свободное время, которое у них выдавалось, хотелось использовать, отрешившись от насущных забот и улетев в ту жизнь, о которой они всегда мечтали. Раз или два теперь, когда эта новая жизнь уже очертила вокруг них свой магический круг, она спрашивала себя, правильно ли поступала; но до сегодняшнего дня подобные размышления были не более чем ретроспективными экскурсами неугомонного воображения. Сейчас же, впервые, она с некоторой тревогой подумала о том, как мало ей известно о материальной основе, на которой построено ее счастье.

Взглянув на мужа, она снова немного успокоилась: выражение его лица было совершенно невозмутимым; однако она испытывала потребность получить более надежное основание для собственного спокойствия.

– И что, этот иск вовсе тебя не волнует? Почему ты мне никогда о нем не рассказывал?

Он ответил на оба вопроса сразу:

– Я не говорил о нем сначала потому, что он действительно волновал – а точнее, злил меня. А теперь все это стало уже давним прошлым. Твой корреспондент, вероятно, наткнулся на старый номер «Сентинел».

У Мэри словно гора с плеч свалилась.

– Значит, все закончилось? Он проиграл дело?

Бойн едва заметно замешкался, потом ответил:

– Иск был отозван – вот и все.

Однако она сделала еще одну попытку, как будто хотела убедить себя самое, что не так уж легко сдалась.

– Отозван потому, что у истца не было шансов?

– О, шансов у него не было, – ответил Бойн.

И все же где-то в глубине души у нее оставалось чувство смутного беспокойства.

– И как давно был отозван иск?

Он ответил не сразу, словно к нему отчасти вернулись прежние сомнения.

– Узнал я об этом только сейчас, но это было ожидаемо.

– Только сейчас? Прочел в одном из этих писем?

– Да, в одном из писем.

Она ничего не сказала, задумавшись, и только через некоторое время осознала, что он подошел, сел рядом с ней на диван и обнял за плечи, его рука нащупала ее руку и сжала ее. Ощутив тепло его щеки, она повернулась, увидела его улыбающийся взгляд, и ее сомнения стали стремительно таять.

– Значит, все в порядке? Все хорошо? – спросила она.

– Даю тебе слово, все хорошо как никогда! – рассмеялся он, прижимая ее к себе.

III

Как она позднее вспоминала, одной из самых больших странностей следующего странного дня было то, что к ней внезапно вернулось чувство полной безопасности.

Оно витало в воздухе, когда она проснулась в своей темноватой комнате с низким потолком, сопровождало ее, когда она спускалась к завтраку, озаряло вспышками огня из камина и многократно отражалось от поверхностей кофейника и ребристого георгианского чайника. Как будто каким-то образом все ее смутные вчерашние страхи, включая момент получения газетной вырезки как их кульминацию, все ее сомнения в будущем и тревожное обращение к прошлому погасили между собой взаимные моральные обязательства. И если она действительно была невнимательна к делам мужа, то это новое душевное состояние оправдывало такое невнимание ее инстинктивной верой в его правоту, которая укрепилась теперь перед лицом угрозы и подозрений. Никогда еще она не видела его таким безмятежным, таким естественно спокойным, каким он и был на самом деле, как после допроса, который она ему учинила, – как будто он отдавал себе отчет в ее сомнениях и хотел рассеять их так же, как она.

Все стало, слава богу, ясным как божий день, который удивил ее почти летним дыханием, когда она вышла совершить свой ежедневный обход усадьбы. Бойна она оставила за его письменным столом, позволив себе, проходя мимо двери в библиотеку, последний раз взглянуть на его спокойное лицо: с трубкой в зубах, он сидел, склонившись над своими бумагами. А теперь настал и ее черед исполнить свои утренние обязанности. В такие чудесные зимние дни обход ее владений требовал не меньшего перемещения по разным хозяйственным «объектам», чем в разгар весны. Перед ней открывалось еще столько возможностей обнаружить скрытые красоты старого дома и почтительно, бережно привести их в порядок, ничего не изменяя, что зимы не хватало, чтобы составить план того, что нужно будет сделать весной и осенью. И вновь обретенное ощущение безопасности в это прекрасное утро придавало ее прогулке по чудесной мирной усадьбе особое очарование. Сначала она отправилась в огород, где ветви выращенных на шпалерах грушевых деревьев сплетались в замысловатые узоры на фоне стен. На обшитой серебристым шифером крыше голубятни хлопали крыльями и чистили перышки голуби. Что-то случилось с трубопроводом в оранжерее, и она ждала мастера из Дорчестера, который должен был проверить все протянутые между рядами растений трубы и бойлер. Но когда она окунулась в душную сырость оранжереи, наполненную пряными запахами, которые испускали восковые на вид розовые и красные старомодные экзотические растения, – в Линге даже флора гармонировала с общим стилем! – выяснилось, что великий мастер не приехал, а поскольку такой чудесный день выдавался слишком редко, чтобы проводить его в искусственной атмосфере, она снова вышла на свежий воздух и зашагала по упругому дерну лужайки для игры в шары к саду за домом. В дальнем его конце возвышался заросший травой уступ, через рыбий пруд и тисовый кустарник глядевший на длинный фасад дома с фигурными дымоходами и голубыми ангелами на крыше – и все было окутано бледно-золотистым маревом.

Когда она смотрела на него вот так, через зимний узор сада, ей казалось, что через приветливо открытые окна и гостеприимно вьющийся из труб дымок дом посылает ей весть о теплом человеческом присутствии, о разуме, медленно зреющем на озаренной солнцем стене опыта. Никогда еще она не ощущала такой тесной связи с ним, такой уверенности, что все его секреты благотворны и он хранит их, как обычно говорят детям, «для вашего же собственного блага», и такой веры в его способность сделать их с Недом жизнь долгой-долгой и придать ей гармоничный узор, который он уже плетет, нежась на солнце.

Она услышала шаги за спиной и обернулась, ожидая увидеть садовника с мастером из Дорчестера. Но в поле ее зрения оказалась лишь одна фигура моложавого субтильного мужчины, который – она и сама не смогла бы объяснить почему – даже отдаленно не соответствовал ее представлениям об авторитете по вопросам оранжерейных бойлеров. Увидев ее, незнакомец приподнял шляпу и остановился с видом джентльмена, скорее всего, путешественника, который желает дать понять, что вторгся на частную территорию случайно. Время от времени Линг привлекал внимание образованных путешественников, и Мэри почти ждала, что сейчас незнакомец спрячет фотоаппарат или, напротив, достав его, оправдает им свое присутствие. Но ничего подобного пришелец не сделал, поэтому, выждав несколько секунд, она сама спросила, чтобы помочь ему преодолеть вежливую нерешительность:

– Вы кого-то хотели видеть?

– Я пришел к мистеру Бойну, – ответил гость. Говорил он без акцента, но интонация у него была американской, и Мэри, заметив это, пригляделась к нему внимательней. Поля мягкой фетровой шляпы отбрасывали тень на его лицо, и Мэри при ее близорукости казалось, что оно имело серьезное выражение человека, явившегося по делу и со всей учтивостью, но твердо знающего свои права.

Прошлый опыт научил ее здраво относиться к подобным визитам, но она ревниво оберегала утренние рабочие часы мужа и сомневалась, чтобы он дал кому бы то ни было право нарушить его уединение.

– Вы договорились о встрече с моим мужем? – спросила она.

Визитер замялся, как будто не был готов к такому вопросу, потом ответил:

– Думаю, он меня ждет.

Теперь настала очередь Мэри смутиться.

– Видите ли, это его рабочее время, он никогда никого не принимает по утрам.

Мужчина молча посмотрел на нее, затем, словно принял какое-то решение, повернулся, чтобы уйти. Но Мэри заметила, что перед этим он бросил взгляд на мирный фасад дома. Что-то в его виде выдавало усталость и унылое разочарование путешественника, приехавшего издалека и ограниченного во времени. Ей пришло в голову, что, если это так, то из-за ее отказа его путешествие окажется напрасным, и угрызения совести побудили ее поспешить за ним.

– Наверное, вы проделали долгий путь?

Он так же серьезно посмотрел на нее.

– Да… я проделал долгий путь.

– Тогда, если вы пройдете в дом, мой муж, несомненно, примет вас. Вы найдете его в библиотеке.

Она и сама не знала, зачем добавила последнюю фразу, разве что для того, чтобы загладить свое недавнее негостеприимство. Посетитель явно хотел выразить благодарность, но в этот момент Мэри отвлеклась: к ней направлялись садовник и его спутник, который по всем параметрам отвечал ее представлению об эксперте из Дорчестера.

– Вам туда, – махнула она незнакомцу в сторону дома и в следующую минуту забыла о нем, всецело поглощенная встречей со специалистом по бойлерам.

Эта встреча привела к таким далеко идущим результатам, что инженер счел возможным пропустить свой поезд, а Мэри пришлось провести остаток утра в оживленной беседе с ним среди цветочных горшков. Когда обсуждение было закончено, она с удивлением увидела, что скоро время ланча, поспешила домой и была уверена, что муж уже встречает ее, выйдя из дома. Но во дворе никого не было, кроме помощника садовника, разравнивавшего щебень граблями, а когда она вошла в холл, там было так тихо, что она решила: муж еще работает.

Не желая его беспокоить, она пошла в гостиную, села за свой письменный стол и обо всем забыла, углубившись в подсчеты расходов, которые потребуются в результате утреннего совещания с инженером. Тот факт, что она может позволить себе такие прихоти, еще не утратил для нее своей новизны, и – по контрасту с ее вчерашними смутными страхами – нынешнее занятие казалось ей составной частью ее вновь обретенного чувства надежности и уверенности в том, что, как сказал Нед, все хорошо как ни-когда.

Она все еще наслаждалась игрой с цифрами, обещавшими обернуться весьма расточительными расходами, когда явилась горничная, с порога задавшая традиционный вопрос, пора ли подавать ланч. У них с Недом была любимая шутка: Триммл объявляет о том, что обед подан, так, будто разглашает государственную тайну. Все еще сосредоточенная на бумагах, Мэри лишь рассеянно пробормотала: «Да».

Краем глаза она заметила, что Триммл, стоя на пороге, делает какие-то знаки, видимо, осуждая столь необдуманное решение, потом услышала ее удаляющиеся по коридору шаги, отложила бумаги, пересекла холл и подошла к двери в библиотеку. Та все еще была закрыта, и Мэри остановилась в нерешительности, не желая беспокоить мужа, но и опасаясь, что он переутомится. Пока она так стояла, пытаясь взвесить все за и против, вернулась Триммл и торжественно объявила: ланч подан. Мэри ничего не оставалось, как открыть дверь.

Бойна за столом не было. Она огляделась вокруг, ожидая увидеть его перед книжными стеллажами или еще где-нибудь, потом позвала. На зов никто не ответил, и стало ясно, что в библиотеке его нет.

Она повернулась к горничной.

– Мистер Бойн, должно быть, наверху. Пожалуйста, скажите ему, что ланч готов.

Триммл колебалась между обязанностью повиноваться и уверенностью в бессмысленности данного ей поручения. Ее внутренняя борьба закончилась тем, что она сказала:

– Если позволите, мадам, мистера Бойна наверху нет.

– Его нет в своей комнате? Вы уверены?

– Я уверена, мадам.

Мэри взглянула на часы.

– И где же он тогда?

– Он ушел, – объявила Триммл с тщеславным видом человека, который почтительно ждал этого вопроса, который рассудительный человек должен был бы задать первым.

Стало быть, догадка Мэри была верна: Бойн отправился в сад встречать ее, а раз они разминулись, значит, он выбрал более короткий путь: вышел через южную дверь, чтобы не обходить весь двор. Она пересекла холл, направляясь ко французской двери, выходившей прямо на тисовую рощу, но горничная после новых внутренних колебаний решилась сообщить:

– Если позволите, мадам, мистер Бойн не выходил через эту дверь.

Мэри повернулась.

– А через какую он вышел? И когда?

– Он вышел через парадную дверь и пошел по дорожке, мадам. – Триммл принципиально никогда не отвечала больше, чем на один вопрос за раз.

– По дорожке? В такое время? – Мэри подошла к двери и окинула взглядом всю липовую аллею, но она была пуста.

– Мистер Бойн не просил что-нибудь передать?

Триммл, похоже, отчаялась и вступила в последнее сражение с силами хаоса.

– Нет, мадам. Он просто вышел из дома вместе с джентльменом.

– С джентльменом? С каким джентльменом? – Мэри резко развернулась, готовая противостоять этому новому фактору.

– С джентльменом, который пришел к нему, мадам, – нарочито смиренно произнесла Триммл.

– И когда приходил этот джентльмен? Да говорите же, Триммл, наконец!

Только потому, что Мэри была голодна и ей очень не терпелось посоветоваться с мужем насчет оранжереи, она позволила себе говорить с прислугой в таком приказном тоне; однако даже после этого она была слишком обеспокоена отсутствием мужа, чтобы заметить зарождавшийся во взгляде Триммл вызов обладающего собственным достоинством подчиненного, на которого слишком сильно давят.

– Не могу точно назвать время, мадам, потому что я не впускала этого джентльмена, – ответила она, благоразумно игнорируя непоследовательность своей хозяйки.

– Вы его не впускали?

– Нет, мадам. Когда в дверь позвонили, я заправляла постели, а Агнес…

– Тогда идите спросите у Агнес, – перебила ее Мэри.

Триммл по-прежнему сохраняла вид терпеливого великодушия.

– Агнес ничего не знает, мадам, потому что она, к несчастью, обожгла руку, когда подрезала фитиль в новой городской лампе… – Мэри хорошо знала, что Триммл терпеть не могла эти новые привезенные из города лампы, – и поэтому миссис Докетт вместо нее послала судомойку.

Мэри снова взглянула на часы.

– Уже третий час! Идите спросите судомойку, не оставил ли мистер Бойн какого-нибудь сообщения.

Не ожидая ответа, она прошла в столовую. Вернувшаяся наконец Триммл сообщила: судомойка сказала, что джентльмен пришел около одиннадцати часов и мистер Бойн ушел с ним, не оставив никакого сообщения. Судомойка даже не знает имени гостя, потому что он написал его на клочке бумаги, который сложил и вручил ей, распорядившись, чтобы она немедленно передала его мистеру Бойну.

Мэри поела, не переставая недоумевать, а когда Триммл принесла ей кофе в гостиную, недоумение усилилось, и к нему добавились первые признаки тревоги. Это было совсем не похоже на Бойна – уйти безо всяких объяснений в столь неурочный час, а невозможность выяснить, кем был этот загадочный посетитель, которому, судя по всему, ее муж подчинился, делало его исчезновение тем более непонятным. Опыт Мэри Бойн как жены заваленного работой инженера, которого в любой момент могут вызвать из-за какой-нибудь непредвиденности и у которого ненормированный рабочий день, научил ее философски относиться к подобным сюрпризам, но с тех пор, как удалился от дел, Бойн установил для себя по-бенедиктински строгий распорядок жизни.

Чтобы вознаградить себя за беспокойные годы переездов с перекусами на ходу и обедами под стук колес и качку вагонов-ресторанов, он культивировал теперь неукоснительную пунктуальность и постоянство, не одобряя влечения жены к неожиданному и утверждая, что человек с тонким вкусом в постоянстве привычек находит бесконечное разнообразие удовольствий.

И все же, поскольку ничья жизнь не застрахована от неожиданностей, было ясно, что размеренность уклада Бойна рано или поздно будет нарушена, и Мэри решила, что ее муж, желая сократить утомительный визит, вызвался проводить гостя до станции или составить ему компанию на часть пути.

Придя к такому выводу, она перестала беспокоиться и отправилась к садовнику, чтобы продолжить их утреннее обсуждение. Оттуда она пошла в деревню на почту, находившуюся примерно в миле от Линга, а когда она возвращалась домой, уже начали сгущаться ранние сумерки.

Мэри выбрала пешую тропинку, идущую через холмы, а так как Бойн, вполне возможно, будет возвращаться со станции по большой дороге, существовала маленькая вероятность того, что они встретятся. Впрочем, она была уверена, что он дойдет до дома раньше нее, уверена настолько, что, войдя, направилась прямо в библиотеку, даже не остановившись, чтобы спросить Триммл. Но библиотека по-прежнему была пуста, и, обладая незаурядной зрительной памятью, она отметила, что бумаги лежали на столе мужа точно так же, как они лежали, когда она зашла позвать его на ланч.

Внезапно ее охватил неясный страх перед неведомым. Входя, она закрыла за собой дверь, стояла теперь одна в длинной комнате, где царила полная тишина, и ее страх, казалось, постепенно обретал форму и звучание: он дышал и прятался среди теней. Напрягая близорукие глаза, она вглядывалась в них и почти различала реальное присутствие чего-то абсолютно бесстрастного – оно наблюдало и знало. В ужасе от этого неосязаемого присутствия Мэри бросилась к сонетке и резко дернула ее.

На звонок быстро явилась Триммл с лампой, и Мэри облегченно выдохнула, вновь увидев что-то обычное и реальное.

– Можете принести чай, если мистер Бойн дома, – сказала она, чтобы объяснить свой звонок.

– Слушаюсь, мадам. Но мистера Бойна нет дома, – ответила Триммл, ставя на стол лампу.

– Нет? Вы хотите сказать, что он вернулся и снова ушел?

– Нет, мадам. Он не возвращался.

Страх снова шевельнулся у нее внутри, и Мэри поняла, что на сей раз он вцепился в нее намертво.

– С тех пор, как он ушел с… джентльменом?

– С тех пор, как он ушел с джентльменом.

– Но кем был этот джентльмен? – в настойчивом голосе Мэри уже звенела паника, она говорила громко, словно пытаясь перекричать какой-то нечленораздельный шум.

– Этого я сказать не могу, мадам. – Стоявшая рядом с лампой Триммл вдруг стала казаться не такой пышной и румяной, как будто и ее накрыла тень страха.

– Но судомойка должна знать – ведь это она впустила его?

– Она тоже не знает, мадам, потому что он написал свое имя на бумажке и сложил ее надписью внутрь.

Мэри, несмотря на тревожное возбуждение, вдруг отдала себе отчет в том, что они обе расплывчато называют неизвестного посетителя местоимением, а не обычной формулировкой «мистер такой-то», и она мысленно уцепилась за сложенную бумажку.

– Но должно же у него быть какое-то имя! Где эта бумажка?

Она подошла к столу и принялась переворачивать разбросанные на нем документы. Первым, что привлекло ее внимание, было неоконченное письмо, написанное рукой мужа; поверх него лежала его ручка – словно он оставил ее там, когда кто-то неожиданно позвал его.

«Дорогой мой Парвис… – Кто такой этот Парвис? – Я только что получил Ваше письмо с известием о смерти Элвелла, и, хотя, полагаю, теперь мы ничем не рискуем, было бы безопасней…»

Она отбросила письмо в сторону и продолжила поиски, но никакого сложенного листка не обнаружилось среди писем и страниц рукописи, собранных в кучу руками то ли спешившего, то ли напуганного человека.

– Но ведь судомойка видела его. Пришлите ее сюда, – приказала она, злясь на себя за то, что до сих пор не додумалась до такого простого решения.

Триммл исчезла в мгновение ока, как будто обрадовалась возможности покинуть эту комнату, а когда вернулась, ведя за собой перепуганную судомойку, Мэри уже взяла себя в руки и обдумала вопросы.

Джентльмен был незнакомым, да, это она поняла. Но что он сказал? А главное: как он выглядел? На первый вопрос девушка ответила довольно легко по достойной сожаления причине: сказал он совсем немного – просто спросил мистера Бойна и, написав что-то на маленьком листке бумаги, попросил немедленно отнести его хозяину.

– Значит, ты не знаешь, что он написал? Ты не уверена, что там было его имя?

Судомойка не была уверена, но предположила, что это так, потому что он написал свою записку как бы в ответ на ее вопрос, как его представить.

– А когда ты отнесла записку мистеру Бойну, что он сказал?

Судомойка не была уверена, что он вообще что-нибудь сказал, потому что, как только она вручила ему записку и он стал ее разворачивать, она поняла, что гость уже последовал прямо за ней в библиотеку, и выскользнула из комнаты, оставив джентльменов наедине.

– Но, если ты оставила их в библиотеке, откуда ты знаешь, что они вышли из дома?

Этот вопрос на время лишил свидетельницу дара речи; от немоты ее спасла Триммл, которая хитроумными окольными путями выудила у нее объяснение: не успела она пересечь холл и войти в задний коридор, как услышала шаги обоих джентльменов у себя за спиной и увидела, как они вместе вышли через парадную дверь.

– Тогда, если ты видела этого странного джентльмена дважды, ты наверняка сумеешь описать, как он выглядел.

Но это последнее испытание ее способности выражать свои мысли ясно показало, что предел судомойкиной выдержки уже достигнут. Поручение подойти к двери и впустить посетителя уже само по себе так подрывало фундаментальные основы заведенного в доме порядка, что повергло бедную девушку в беспомощное смятение, и она после многих безуспешных попыток только и смогла, что, заикаясь и задыхаясь, выдавить:

– Его шляпа, мэм, какая-то она была не такая…

– Не такая? Что ты имеешь в виду? – выпалила Мэри, и в тот же миг в ее собственной голове возник образ, запечатлевшийся в памяти утром, но потом погребенный под слоями последующих впечатлений.

– Ты хочешь сказать, что у него была шляпа с широкими полями и бледное лицо? Бледное и моложавое? – Мэри наседала на девушку так, что у нее даже губы побелели от напряжения. Но даже если бы судомойка и нашла адекватный ответ на этот новый вызов, он был бы сметен бурным потоком собственных догадок ее хозяйки. Незнакомец… незнакомец в саду! Почему Мэри раньше не вспомнила о нем? Теперь никому не было нужды говорить ей, что это он заходил к ее мужу и увел его. Но кто он и почему Бойн ему повиновался?

IV

Это вспыхнуло в ее памяти внезапно, как молния на темном небе. Они с Недом часто шутили: мол, Англия такая маленькая, что в ней чертовски трудно потеряться.

Такая маленькая, что в ней чертовски трудно потеряться! Это была фраза ее мужа. А теперь, когда весь механизм официального расследования пущен в ход, когда сигнальные огни полицейских машин мелькают от берега к берегу и вдоль проливов, когда именем Бойна помечены все стены во всех городах, когда его портрет (как же это бесило ее!) распространяют по всей стране, словно портрет разыскиваемого преступника, теперь этот маленький компактный густонаселенный остров, такой обеспеченный полицейскими силами, такой управляемый, уже прочесанный вдоль и поперек, явил себя сфинксом – хранителем бездонных тайн, – который смотрел в страдальческие глаза его жены со злорадством того, кто знает нечто, чего она не узнает никогда!

В течение двух недель со дня исчезновения Бойна никто не слыхал о нем ни слова, нигде не нашли следов его пребывания. Даже обычных ложных сообщений, которые пробуждают надежду в измученных душах, было мало, и они тут же обнаруживали свою несостоятельность. Никто, кроме судомойки, не видел, как Бойн уходил из дома, и никто больше не видел «джентльмена», который его сопровождал. Опрос соседей тоже не дал ничего: никто в тот день не видел никакого незнакомца в окрестностях Линга. И никто не встречал Эдварда Бойна, ни одного, ни со спутником, ни в одной соседней деревне, ни на дороге, ведущей через холмы, ни на ближайших железнодорожных станциях. Солнечный английский полдень поглотил его без следа, словно киммерийская ночь[19].

Пока все официальные органы расследования действовали на пределе возможностей, Мэри перебирала бумаги мужа в надежде найти неизвестные ей доселе осложнения, запутанные ситуации или обязательства Неда, которые могли бы пролить свет на причины его исчезновения. Но если что-то подобное и было в его прошлом, то упоминания об этих событиях исчезли так же, как листок бумаги, на котором посетитель написал свое имя. Не осталось ни одной путеводной ниточки за исключением – если, конечно, это действительно было исключение – письма, которое Бойн, очевидно, писал, когда ему принесли таинственную записку. Но и это письмо, которое она перечитала сто раз, а потом предъявила полиции, почти не давало пищи для предположений.

«Я только что получил Ваше письмо с известием о смерти Элвелла, и, хотя, полагаю, теперь мы ничем не рискуем, было бы безопасней…» Вот и все. «Теперь мы ничем не рискуем» было легко объяснить газетной вырезкой, из которой Мэри узнала о судебном преследовании мужа одним из его партнеров по «Блу-стар». Единственная новая информация, содержавшаяся в письме, – это то, что в момент написания письма Бойн все еще был озабочен исходом процесса, хотя сказал ей, что иск отозван, и хотя уже знал из письма о смерти истца. Несколько дней обмена телеграммами потребовалось, чтобы установить личность «Парвиса», которому письмо было адресовано, но оказалось, что тот – адвокат из Оукешо и никаких новых фактов, касающихся Элвелла, прояснить не может. Похоже, он не имел к делу прямого отношения и был осведомлен о нем только как приятель мужа и вероятный посредник, но он даже не знал, по какому конкретному делу Бойн собирался просить его помощи.

Эта отрицательная информация – единственный плод первых двух недель поиска – ни на йоту не обогатилась и в последующие медленно тянувшиеся недели. Мэри знала, что расследование еще ведется, но у нее было смутное ощущение, что оно постепенно становится более вялым, как и течение самого́ времени. Сначала казалось, что, объятые ужасом, дни летели от того, окутанного тайной непостижимого дня, но по мере удаления от него замедлялись, пока не вернулись к своему обычному ритму. Так же бывает и с человеческим воображением, когда оно сталкивается с мрачным событием. Безусловно, событие это не уходит из памяти, но неделя за неделей, час за часом перестает быть всепоглощающим, занимает меньше места, медленно, но неизбежно оттесняется с авансцены сознания новыми проблемами, постоянно, словно пузыри, поднимающимися на поверхность кипящего мутного котла человеческого опыта.

Даже Мэри Бойн постепенно отмечала в себе это «снижение скорости». Ее сознание все еще всколыхивалось от новых предположений, но они приходили реже, и колыхание становилось более ритмичным. Бывали даже минуты усталости, когда, словно жертва отравления ядом, обездвиживающим тело, но оставляющим сознание ясным, она видела себя живущей под одной крышей с Ужасом и смирившейся с его постоянным присутствием как с одним из неотъемлемых условий жизни.

Эти моменты растягивались в часы и дни, пока она не вступила в фазу безучастного смирения. Мэри наблюдала за ежедневной рутиной жизни равнодушным взглядом дикаря, на которого бессмысленные процессы цивилизации не производят ни малейшего впечатления. Она признала себя частью этой рутины, спицей в колесе, вращающейся вместе с ним; она чувствовала себя почти мебелью в комнате, где сидела; неодушевленным предметом, с которого стирают пыль и который переставляют, как стулья или столы. И эта углубляющаяся апатия привязывала ее к Лингу, несмотря на уговоры друзей и типичные рекомендации врачей «сменить обстановку». Друзья были уверены, что ее отказ это сделать связан с верой в то, что однажды ее муж вернется точно на то место, с которого исчез, и вокруг этого предположения выросла прекрасная легенда о верности и ожидании. Но на самом деле Мэри в это не верила: непроглядный мрак страдания, окутывавший ее, больше не освещался вспышками надежды. Она была убеждена, что Бойн никогда не вернется, что он ушел из ее жизни насовсем – словно сама Смерть поджидала его в тот день на пороге. Она даже отвергала одну за другой различные версии его исчезновения, которые выдвигали пресса, полиция и ее собственное истерзанное воображение. Ее измученный мозг отказывался воспринимать эти альтернативные варианты ужаса и остановился на голом факте: его больше нет.

Она никогда не узнает, что с ним случилось, – и никто не узнает. Но дом знал; библиотека, в которой она проводила теперь долгие одинокие вечера, знала. Потому что здесь была разыграна финальная сцена, сюда пришел незнакомец и произнес слово, которое заставило Бойна встать и последовать за ним. Пол, по которому она ходит, помнит его поступь; книги на полках видели его лицо; и иногда случались моменты, когда легко возбудимому сознанию представлялось, будто старые потемневшие стены вот-вот разразятся каким-то внятным откровением – и секрет будет раскрыт. Но никакого откровения не случилось, и она знала, что оно не случится. Линг не был одним из тех болтливых домов, которые выдают доверенные им секреты. Сама его история доказывала, что он всегда был немым сообщником, неподкупным хранителем тайн. И Мэри Бойн, оставшаяся наедине с его молчанием, чувствовала тщету любых попыток выведать их какими бы то ни было человеческими средствами.

V

– Я не говорю, что это не было честно, но не могу и сказать, что это было честно. Это был бизнес.

При этих словах Мэри испуганно подняла голову и пристально посмотрела на говорившего.

Когда полчаса назад ей принесли визитную карточку, на которой значилось «Мистер Парвис», она сразу отдала себе отчет в том, что это имя никогда не уходило из ее сознания с тех пор, как она прочла его в незаконченном письме Бойна. В библиотеке ее ожидал невысокий лысый мужчина с землистым лицом, в очках с золотой оправой. По телу ее пробежала дрожь при мысли, что это человек, к которому, насколько известно, были обращены последние мысли ее мужа перед его исчезновением.

Учтиво, но без лишних предисловий – как человек, который дорожит временем, – Парвис изложил цель своего визита. Он «заехал» в Англию по делам и, оказавшись неподалеку от Дорчестера, не пожелал упустить возможность засвидетельствовать свое почтение миссис Бойн и, если представится возможность, узнать у нее, что она собирается предпринять в отношении семьи Боба Элвелла.

Последние слова затронули пружину безотчетного страха, дремавшего в душе Мэри. Может, ее посетитель, в конце концов, знает, что имел в виду Бойн в своем неоконченном письме? Она попросила его объяснить ей суть дела и заметила, что его удивила ее продолжающаяся неосведомленность: неужели она действительно знала так мало, как утверждает?

– Я ничего не знаю… вы должны мне рассказать, – запнувшись, попросила она, и тогда гость поведал ей всю историю. Даже при своем путаном восприятии и невыдающейся проницательности Мэри поняла, что эта история бросала зловещую тень на неясное происшествие в «Блу-стар майн». Ее муж сделал свои деньги на блестящей спекуляции за счет того, что «обогнал» кое-кого, не столь расторопного и не успевшего воспользоваться своим шансом; жертвой его находчивости был молодой человек, Роберт Элвелл, который и «подсказал» ему выигрышную схему.

Мэри вскрикнула, Парвис бросил на нее равнодушный взгляд.

– Боб Элвелл просто оказался недостаточно проворным, вот и все. А если бы оказался, то мог бы проделать то же самое по отношению к Бойну. В бизнесе такое случается каждый день. Полагаю, именно это ученые называют «выживанием наиболее приспособленных», понимаете? – сказал Парвис, явно довольный удачно найденным сравнением.

От следующего вопроса, который собиралась задать Мэри, она вся внутренне съежилась, слова ощущались на языке как что-то тошнотворное:

– Значит… вы обвиняете моего мужа в том, что он сделал нечто бесчестное?

Мистер Парвис бесстрастно обдумал вопрос и ответил:

– Нет, не обвиняю. Я даже не говорю, что это было непорядочно. – Он окинул взглядом длинные ряды книг, как будто какая-то из них могла подсказать ему определение, которое он искал. – Я не говорю, что это не было честно, но не могу и сказать, что это было честно. Это был бизнес. – В конце концов, с его точки зрения, ни одно определение в этой категории не было более полным, чем это.

Мэри смотрела на него с ужасом. Он представлялся ей безучастным эмиссаром некоей злой силы.

– Но адвокаты мистера Элвелла, очевидно, не разделяли вашего мнения, раз они, насколько я знаю, порекомендовали ему отозвать иск.

– О да, они понимали, что формально у него нет ни одного шанса доказать свою правоту. Вот тогда-то он и впал в отчаяние. Видите ли, бо́льшую часть денег, которые он потерял в «Блу-стар», он взял взаймы, так что оказался в безвыходном положении. И застрелился, когда адвокаты объяснили ему, что у него нет никаких перспектив.

Ужас накатил на Мэри огромной оглушительной волной.

– Он застрелился? Убил себя из-за этого?

– Вообще-то ему не удалось застрелиться сразу, он протянул еще два месяца, прежде чем умереть. – Парвис сообщил это безо всяких эмоций, как граммофон, прокручивающий пластинку.

– Вы хотите сказать, что он пытался убить себя, но выстрел получился не смертельным? И он сделал вторую попытку?

– О, во второй попытке не было нужды, – мрачно ответил Парвис.

Они молча сидели друг против друга: она – неподвижно, положив ладони на колени, с окаменевшим лицом; он задумчиво крутил на пальце свои очки.

– Но, если вы знали все это, – после долгой паузы начала она, ее голос звучал лишь немного громче шепота, – почему, когда я написала вам сразу после исчезновения моего мужа, вы ответили, что не понимаете, о чем он хотел написать в том незаконченном письме к вам?

Парвис, похоже, ничуть не смутился.

– Ну, строго говоря, я действительно не понимал. Но даже если бы и понимал, тогда не время было говорить об этом. Дело Элвелла уладилось, когда был отозван иск. Ничего такого, что помогло бы вам найти своего мужа, я сказать не мог.

Мэри продолжала пристально смотреть на него.

– Тогда почему говорите теперь?

Парвис по-прежнему отвечал без заминки.

– Начать с того, что я думал, будто вы знаете больше, чем показываете, – я имею в виду обстоятельства смерти Элвелла. А во-вторых, теперь об этом все говорят, историю снова разворошили. И я подумал: если вы действительно ее не знали, то вам следует узнать.

Она промолчала, и он продолжил:

– Видите ли, о том, насколько плохи финансовые дела у Элвелла, стало известно лишь недавно. Его жена – гордая женщина, она боролась сколько могла, пошла работать, а когда заболела – кажется, у нее что-то с сердцем, – стала брать шитье на дом. Но у нее на руках старая мать и дети, и в конце концов она сломалась и попросила помощи. Это снова привлекло внимание к делу Элвелла, его подхватили газеты, была организована подписка в пользу вдовы. Боба Элвелла все любили, в подписном листе вы найдете множество известных имен. Вот люди и стали интересоваться, почему…

Парвис прервался и пошарил во внутреннем кармане.

– Вот, – продолжил он, – это полное изложение истории из «Сентинел». Немного мелодраматичное, конечно. Но, я думаю, вам стоит взглянуть.

Он протянул газету Мэри, которая стала разворачивать ее медленно, вспоминая тот вечер, когда в этой самой комнате чтение вырезки из этой же газеты впервые потрясло основы ее безмятежного существования.

Развернув газету, она съежилась при виде крупного заголовка «Вдова жертвы Бойна вынуждена просить о помощи». Она пробежала глазами колонку текста и уткнулась взглядом в два портрета. Первым был портрет ее мужа, перепечатанный с фотографии, сделанной в тот год, когда они приехали в Англию. Эту фотографию она любила больше других, и она стояла у нее на письменном столе в спальне. Встретившись взглядом с глазами на фотографии, она почувствовала, что не сможет прочесть то, что написано о ее муже, и с острой душевной болью зажмурилась.

– Я подумал, что, если сочтете возможным, тоже подписаться… – услышала она голос Парвиса.

Она с трудом открыла глаза, и ее взгляд упал на другой портрет – портрет моложавого мужчины субтильного телосложения, черты лица были размыты из-за тени, падавшей на него от широких полей шляпы. Где же она видела этого человека раньше? Мэри в замешательстве смотрела на снимок, и сердце колотилось у нее где-то в ушах. А потом она вскрикнула:

– Это он – мужчина, который приходил за моим мужем!

Она слышала, как Парвис вскочил на ноги, и смутно сознавала, что сама забилась в угол дивана, а он с тревогой склонился над ней. Выпрямившись, она подняла газету, которую выронила от ужаса.

– Это тот самый человек! Я узна́ю его где угодно! – твердила она голосом, который даже для ее собственного слуха звучал, как пронзительный крик.

Голос Парвиса донесся до нее словно бы издалека, из-за какого-то поворота, приглушенный густым туманом.

– Миссис Бойн, вам плохо? Позвать кого-нибудь? Дать вам воды?

– Нет, нет, нет! – Она бросилась к нему, лихорадочно сжимая газету. – Говорю вам, это он! Я знаю его! Я говорила с ним в саду!

Парвис взял у нее газету и, поднеся очки к глазам, посмотрел на портрет.

– Не может быть, миссис Бойн. Это Роберт Элвелл.

– Роберт Элвелл? – Ее побелевшие глаза блуждали по комнате. – Значит, за ним приходил именно Роберт Элвелл.

– Приходил за Бойном? В день, когда он отсюда исчез? – Голос Парвиса становился все тише, а ее – все громче. Он склонился и по-отечески положил руку ей на плечо, как будто хотел деликатно усадить ее на место. – Но Элвелл был уже мертв! Вы разве не помните?

Мэри не отводила взгляда от фотографии и не слышала, что он говорил.

– Разве вы не помните незаконченное письмо Бойна – то, что вы нашли тогда на его столе? Оно было написано сразу после того, как он узнал о смерти Элвелла. – Она заметила странную дрожь в обычно бесстрастном голосе Парвиса. – Вы не можете не помнить! – убеждал он ее.

Да, она помнила, и в этом-то заключался весь ужас. Элвелл умер за день до исчезновения ее мужа; но вот перед ней портрет Элвелла – и это портрет человека, с которым она разговаривала в саду. Подняв голову, она обвела взглядом библиотеку. Библиотека могла тоже свидетельствовать о том, что это портрет человека, который приходил сюда в тот день и отвлек Бойна от написания письма. Сквозь пульсирующий в голове рой мыслей пробивались, нарастая, полузабытые слова – слова, произнесенные Алидой Стэйр на лужайке ее дома в Пэнгбурне до того, как они с Нэдом впервые увидели Линг и еще даже не думали о том, что будут в нем жить.

– Это человек, который говорил со мной, – повторила она и снова посмотрела на Парвиса. Он старался спрятать свое беспокойство под миной, как ему, вероятно, казалось, снисходительного сочувствия, но губы у него посинели.

«Он считает меня сумасшедшей, но я не сумасшедшая», – подумала она, и вдруг ее осенило, как можно доказать ее странное утверждение.

Несколько минут она сидела тихо, стараясь справиться с дрожавшими губами и ожидая, когда голос перестанет выдавать ее волнение, потом, глядя прямо в глаза Парвису, сказала:

– Вы можете ответить мне на один вопрос? Когда именно Роберт Элвелл пытался покончить с собой?

– Когда?.. Когда… – забормотал Парвис.

– Да, мне нужна точная дата. Пожалуйста, постарайтесь вспомнить.

Она видела, что он боится ее все больше и больше.

– У меня есть причина просить вас об этом, – настаивала она.

– Да-да, только я не могу вспомнить. Я бы сказал, месяца за два до его смерти.

– Мне нужна дата, – повторила Мэри.

Парвис взял газету.

– Можно здесь посмотреть, – сказал он, стараясь задобрить ее, и пробежал глазами статью. – Вот. В октябре прошлого года…

Она подхватила:

– Двадцатого числа, правильно?

Бросив на нее острый взгляд, он подтвердил:

– Да, двадцатого. Значит, вы все-таки знали?

– Я знаю теперь. – Ее взгляд блуждал где-то за его спиной. – Воскресенье, двадцатого… В тот день он приходил в первый раз.

Голос Парвиса сделался едва слышным.

– Приходил сюда в первый раз?

– Да.

– Значит, вы видели его дважды?

– Да, дважды, – не столько выговорила, сколько выдохнула она. – Первый раз он приходил двадцатого октября. Я запомнила дату, потому что это был день, когда мы впервые взошли на Мелдон-Стип. – Она внутренне усмехнулась при мысли, что, если бы не это, она могла бы забыть.

Парвис продолжал всматриваться в нее, как будто пытался перехватить ее взгляд.

– Мы увидели его с крыши, – продолжила Мэри, – он шел к дому по липовой аллее и был одет точно так, как на этом снимке. Мой муж первым увидел его. Он испугался и побежал вниз, не ожидая меня, но там уже никого не было. Он исчез.

– Э-элвелл исччез? – заикаясь, переспросил Парвис.

– Да. – Оба говорили шепотом. – Тогда я не поняла, что случилось. Теперь понимаю. Он пытался прийти тогда, но ведь тогда он не умер и, стало быть, не мог добраться до нас. Ему пришлось ждать смерти два месяца. И вот тогда он пришел снова – и Нед ушел с ним.

Она кивнула Парвису с триумфальным видом ребенка, сложившего трудный пазл, но тут же вдруг отчаянным жестом вскинула руки и прижала ладони к вискам.

– О боже! Я же сама послала его к Неду, указала, куда идти! Я отправила его прямо к нему в комнату! – закричала она.

Мэри почувствовала, как книжные стеллажи стали валиться на нее, словно падающие внутрь руины, и услышала, как откуда-то издалека, из-за этих руин Парвис звал ее и пытался пробиться к ней. Но она не ощущала его прикосновений, не понимала, что он говорит. Сквозь весь этот шум она различала лишь одну чистую ноту – голос Алиды Стэйр на лужайке в Пэнгбурне.

– Но вы узнаете его только задним числом, – говорил голос. – Только долгое, долгое время спустя.