I

Миссис Эттли никогда не понимала, что плохого в том, чтобы немного приободрить человека, когда он в этом нуждается.

Теперь, когда, завершив свою трудовую деятельность, она сидела, откинувшись на спинку своего удобного кресла и положив на колени распухшие и обессилевшие, некогда мускулистые руки массажистки, у нее было достаточно свободного времени, чтобы спокойно поразмыслить, на что прежде у нее никогда не хватало времени.

Миссис Эттли была теперь настолько немощна, что, когда ее овдовевшая невестка уезжала на весь день, ее внучка Мойра Эттли должна была оставаться с нею, пока кухарка не приготовит ей холодный ужин и не освободится, чтобы посидеть с ней в гостиной.

– Ты бы удивилась, моя дорогая, если бы узнала, в какое уныние могут впадать большие люди, живущие в больших домах, имеющие кучу прислуги, серебряные тарелки и звонок под рукой, чтобы в любой момент вызвать служанку, если надо поворошить дрова в камине или если их комнатная собачка захочет пить… А на что нужна массажистка, если не на то, чтобы, расслабляя мышцы, попутно поднимать настроение, как не раз говорил мне доктор Уэлбридж, давая трудного пациента. А он всегда давал мне самых трудных, – с гордостью добавила она.

Миссис Эттли замолчала, уверенная (потому что даже теперь от нее мало что ускользало), что Мойра уже не слушает ее, но воспринимая этот факт безропотно, как, впрочем, воспринимала все на склоне своих дней.

«Прекрасный сегодня день, – размышляла она, – и, похоже, она так беспокоится, потому что в кинотеатре идет новое кино; или потому, что тот молодой человек договорился вернуться из Нью-Йорка пораньше…»

Она погрузилась в молчание, отдавшись своим мыслям, но в конце концов, как это бывает со старыми людьми, они снова вышли наружу.

– Надеюсь, что я хорошая католичка, как я сказала на днях отцу Дивотту, я в мире с небесами, и если Господь приберет меня неожиданно… Но что бы ни случилось, есть для меня риск быть наказанной за то, что я плохо поступила с миссис Клингсленд; но раз я никогда в этом не раскаивалась, нет смысла говорить об этом отцу Дивотту. Ведь так?

Миссис Эттли тяжело вздохнула, вспоминая прошлое. Как многие простые люди ее типа и веры, она имела смутное представление, будто грех затаенный есть – в том, что касается последствий, – грех несовершённый, и это убеждение частенько помогало ей в трудном деле примирения веры и практики.

II

Мойра Эттли оторвалась от бесконечного созерцания пустой воскресной улицы в нью-джерсийском предместье и, обернувшись, удивленно посмотрела на бабушку.

– Миссис Клингсленд? Ты плохо поступила с миссис Клингсленд?

До этого момента она слушала бабушку вполуха; разговоры стариков едва ли заслуживали внимания. Но с миссис Эттли было не совсем так. Ее работа с богатыми пациентами прекратилась до того, как обнаружились первые симптомы финансового спада, и в ее цепкой памяти сохранились картины роскошной жизни, о которой поколение ее внучки, даже в более широком мире, знало лишь понаслышке. У миссис Эттли была способность в нескольких словах живо воспроизводить полупонятные сцены роскоши и праздной жизни, она была словно гид, ведущий чужестранца через дворцовую галерею в полумраке и только время от времени поднимающий лампу, чтобы осветить мерцающего Рембрандта или сияющего драгоценностями Рубенса; именно так, когда бабушка упомянула миссис Клингсленд, Мойра уловила ослепительную вспышку. Для семьи Эттли миссис Клингсденд всегда была больше, чем просто имя. Они знали (хотя им не было известно – почему), что именно благодаря ее помощи бабушка Эттли смогла много лет назад купить маленький домик здесь, в Монклере, с лоскутком-огородом за ним, где она продержалась всю депрессию благодаря удачным вложениям, сделанным по совету друга миссис Клингсленд, банкира.

– У нее было много друзей, все – высокопоставленные люди, как ты понимаешь. Сколько раз она говорила мне: «Кора (ты только подумай, как мило, что она называла меня Корой), я собираюсь купить акции “Голден Флайер” по совету мистера Стоунера. Ну ты знаешь: мистер Стоунер из Национального союзного банка. Он дает мне возможность сделать инвестицию на выгодных условиях, и если ты хочешь ко мне присоединиться, то почему бы нет? По-моему, ты стоишь большего». И как оказалось, эти акции продержались на плаву все плохие годы, и теперь, я думаю, они меня переживут и, когда меня не станет, помогут твоим детям в трудной ситуации.

Сегодня Мойра Эттли прислушивалась к почитаемому имени с особым интересом. Фраза «Я плохо поступила с миссис Клингсленд» пробила ее безучастность и вызвала неожиданное любопытство. Что имела в виду ее бабушка, сказав, что она плохо поступила со своей благодетельницей, чьи щедроты она никогда не уставала восхвалять? Мойра верила, что ее бабушка – очень хорошая женщина, она была удивительно великодушна по отношению к своим детям и внукам, и казалось невероятным, что, если даже она и совершила одно серьезное прегрешение в своей жизни, оно было направлено против миссис Клингсленд. Вообще-то, каким бы ни было совершенное ею прегрешение, похоже, она примирилась с ним, и тем не менее было очевидно, что где-то в потаенной глубине души, будучи неисповеданным, оно тревожило ее.

– Ба, как ты можешь говорить, что причинила вред такому другу, как миссис Клингсленд?

Взгляд миссис Эттли за стеклами очков стал колючим и не без подозрительности сосредоточился на лице внучки. Но в следующую минуту она опомнилась.

– Не вред, этого я не говорила и никогда не думала, что причинила ей вред. Господь с тобой, я бы никогда в жизни не причинила ей ни малейшего вреда. Единственное, чего я хотела, – это помочь. Но когда пытаешься помочь сразу многим людям, дьявол иногда замечает это. Видишь ли, в наши дни на все существует мера, включая и добрые дела, моя дорогая.

Мойра сделала нетерпеливый жест. Она не собиралась выслушивать бабушкины философские размышления.

– Но ты сказала, что плохо поступила с миссис Клингсленд.

Острый взгляд миссис Эттли словно бы уплыл назад, во мглу лет. Она долго сидела молча, положив тяжелые руки одну на другую в их трагическом бессилии.

– А что бы ты сделала, интересно, – вдруг начала она, – если бы вошла в то утро к ней в спальню и увидела, что она лежит в своей чудесной огромной кровати, на простынях, обшитых кружевами в ярд шириной, зарывшись лицом в подушки? Я сразу поняла, что она плачет. Ты бы что, открыла свою сумку, как всегда, достала бы кокосовый крем, тальк, лаки для ногтей и все остальное и стала бы ждать, как статуя, пока она повернется к тебе лицом, или подошла бы к ней, осторожно, как ребенка, перевернула и спросила: «Ну-ну, милая, вы можете рассказать Коре Эттли, что случилось?» Во всяком случае, я сделала именно это. Она лежала с залитым слезами лицом, похожая на святого мученика над алтарем. И когда я сказала ей: «Ну же, скажите мне, и я попробую вам помочь», она прорыдала: «Ничто больше не сможет мне помочь. Эта потеря безвозвратна».

«Какая потеря?» – спросила я, подумав о ее мальчике, господи прости, хотя, поднимаясь по лестнице, я слышала его свистульку. Но она ответила: «Моя красота, Кора. Сегодня утром я вдруг увидела, как она улизнула от меня через дверь». Ну тут я рассмеялась: «И это все? А я уж подумала про вашего мужа или сына или даже про ваше состояние. А если дело только в красоте, так разве ж я не смогу вернуть вам ее вот этими руками? Но почему вы говорите мне об ушедшей красоте, когда я сейчас, в этот момент, вижу глядящее на меня ангельское лицо?» – сказала я ей, потому что она рассердила меня, как если бы произнесла богохульство.

– А это было правдой? – спросила Мойра, которой, хоть и не терпелось узнать главное, но все же было любопытно и это.

– Правда ли, что она потеряла красоту? – Миссис Эттли немного подумала. – Знаешь, как бывает иногда, когда сидишь у окна и штопаешь? Вот сейчас светлым-светло, и иголка как будто сама собой дорогу находит, а в следующую минуту ты себе говоришь: «Что это у меня с глазами?», потому что штопка расплывается у тебя перед ними, а потом замечаешь, что это дневной свет незаметно уплыл из твоего угла, хотя за окном его полно. Вот и с ней было то же самое…

Но Мойра никогда не делала тонкую штопку и не напрягала глаза в тускнеющем свете, поэтому она снова вклинилась, более нетерпеливо:

– Ну и что она делала?

Миссис Эттли снова задумалась.

– Ну она заставляла меня каждое утро говорить ей, что это неправда, и с каждым новым утром верила мне чуточку меньше. И спрашивала всех в доме, начиная с мужа-бедняги, который всегда страшно терялся, если с ним заговаривали о чем-то не относящемся к бизнесу, его клубу или лошадям, и никогда не замечал никаких перемен в ее внешнем виде с того дня, как привел ее домой в качестве жены лет, наверное, двадцать назад…

Хотя что бы он ни сказал – если бы ему хватило ума сказать то, что надо, – это не имело бы никакого значения. С того дня, как она увидела первые маленькие морщинки вокруг глаз, она считала себя старухой, и эта мысль не покидала ее ни на минуту. О, когда она наряжалась, смеялась, принимала гостей, тогда я бы не сказала, что вера в свою красоту не возвращалась к ней и не ударяла ей в голову, как шампанское, но выдыхалась она еще быстрее, чем шампанское, и, взбежав по лестнице с девичьей легкостью и не успев снять пышный наряд, она уже сидела скукожившись перед одним из своих больших зеркал – у нее в комнате зеркала были повсюду – и смотрела, смотрела, пока слезы не начинали течь по щекам, оставляя бороздки в пудре.

– Ну, вообще-то, наверное, всегда огорчительно стареть, – сказала Мойра с прежним безразличием.

Миссис Эттли улыбнулась, мысленно оглядываясь назад.

– Откуда мне это знать, если моя собственная старость наступила так мирно благодаря ее доброте ко мне?

Мойра встала и пожала плечами.

– И все равно ты говоришь, что поступила нехорошо по отношению к ней. Хотелось бы все же узнать, что ты имеешь в виду.

Бабушка не ответила. Она закрыла глаза и откинула голову на подушечку в подголовнике кресла. Губы у нее шевелились, но беззвучно. Мойра подумала, что она, наверное, заснула, а проснувшись, забудет, что хотела рассказать.

– Не такая большая радость сидеть здесь столько времени, если ты не можешь продержаться, не заснув, достаточно долго, чтобы закончить рассказ про миссис Клингсленд, – проворчала она.

Миссис Эттли испуганно очнулась.

III

– Ну (начала она), ты знаешь, что случилось во время войны – я имею в виду, как благородные дамы и бедные, в поношенной одежде тоже толпами побежали к медиумам, ясновидящим или как там их называют шикарные леди. Женщины хотели узнать о своих мужчинах и готовы были дорого платить за это… О, я таких историй наслушалась – причем платили не только деньгами! Развелось в этом деле множество мошенников и вымогателей. Я бы скорее цыганке на ярмарке поверила… но эти женщины вынуждены были ходить к ним.

Так вот, моя дорогая, у меня всегда были видения, с колыбели, можно сказать. Я не имею в виду гадание по чайным листьям или по картам – это для кухарок. Нет-нет, я имею в виду, что чувствую то, что находится вокруг, за спиной, нашептывает тебе через плечо… Однажды моя мать на холмах Коннемара[49] видела в сумерках лепреконов[50], она говорила, что они пахли очень приятно и дурманно… Так вот, когда я ходила от одного большого дома к другому, делала массаж и ухаживала за кожей лица, мне становилось все больше и больше жалко бедняжек, из которых эти мошенники-предсказатели тянули деньги за кучу вранья; и однажды, увидев женщину, которая почти обезумела от того, что уже несколько месяцев не получала известий от сына с фронта, я не выдержала и, хоть знала, что церковь этого не одобряет, сказала ей: «Если вы придете завтра ко мне, может, у меня будет весточка про вашего сына». И чудо состояло в том, что она у меня была! Той ночью я увидела во сне, будто мне сообщили, что скоро она получит хорошие новости. И на следующий день она действительно получила телеграмму, в которой было написано, что ее сын сбежал из немецкого плена…

После этого женщины повалили ко мне толпами, буквально толпами… ты тогда была слишком маленькой, чтобы помнить это, детка, мама могла бы тебе рассказать. Только она не станет, потому что скоро священник пронюхал про это, и пришлось все прекратить… так что она и вспоминать об этом больше не желает. Но я всегда говорила: а что я могла сделать, если я и впрямь видела и слышала?.. И конечно, дамы, как считалось, приходили ко мне только для ухода за лицами. Ну как можно было винить меня, если я продолжала слышать послания для них, бедняжек, или видеть то, что они хотели, чтобы я увидела?

Теперь это не имеет значения, потому что я давным-давно все уладила с отцом Дивоттом и больше никто ко мне не ходит, как ты сама видишь. И мне ничего не нужно, кроме как чтобы меня оставили в покое в моем кресле…

А с миссис Клингсленд было по-другому. Начать с того, что она была моей любимой пациенткой. Не было такого, чего бы она не сделала для тебя, если бы ты мог хоть на минуту заставить ее забыть о себе… а это уже немало для богатой дамы. Деньги – это, знаешь ли, броня, и трещин в ней не много. Но у миссис Клингсленд была любящая душа, если бы только кто-нибудь научил ее любить… Ох, милая, и удивилась бы она, если бы кто-нибудь ей это сказал! Она-то считала, что купается в любви и ласках, но, как только вокруг глаз начали появляться морщинки, перестала в это верить и постоянно искала все новых и новых людей, которые говорили бы ей, что она так же красива, как прежде, потому что знакомых она уже совершенно извела, вечно спрашивая их: «Вам не кажется, что я начинаю немного сдавать?» Кончилось тем, что все меньше и меньше людей стало приходить к ним в дом, и – насколько может судить простая массажистка вроде меня – мне не очень нравились те, кто еще приходил. Мистеру Клингсленду тоже, я это видела.

Но были же еще дети, скажешь ты. Я знаю, знаю! И она любила своих детей по-своему, только не по-ихнему. Девочка, которая была намного старше, пошла в отца: некрасивое лицо, скудная речь. Собаки, лошади и спорт. С матерью она была холодна и побаивалась ее, мать, в свою очередь, была холодна с нею и побаивалась ее. Мальчик в раннем детстве был хрупкий и чувствительный, поэтому она могла тискать его и наряжать в черные бархатные штанишки, как того мальчика из книжки – маленького лорда какого-то там. Но когда его ноги стали длинными и выросли из бархатных штанишек и когда его отсылали в школу, она сказала, что он больше не ее милый малыш, а подросток услышал это и обиделся.

Конечно, у нее остались добрые друзья – большей частью пожилые дамы ее возраста (потому что теперь и она была уже пожилой), которые заглядывали к ней частенько, чтобы посплетничать, но ей, бедняжке, не то было нужно; чего она хотела и без чего не могла жить, так это взгляды мужчин, терявших дар речи от ее красоты. И этого она больше иметь не могла, разве что за деньги. Но даже и в этом случае!..

Потому что, понимаешь, она была слишком умна и сообразительна, чтобы долго обманываться насчет тех, кому что-то от нее было нужно. Как она, бывало, смеялась над старухами с двойными подбородками, которые семенили рядом со своими молодыми кавалерами, направляясь в какой-нибудь ночной клуб! Она смеялась над старыми влюбленными дамами, но в то же время сама не могла вынести, что перестала быть объектом поклонения, хотя понимала, что тоже становится старой дамой.

Помню, однажды другая моя пациентка, которая никогда не славилась красотой, кроме той, что можно купить на Пятой авеню, со смехом рассказывала мне про миссис Клингсленд, про то, как она боится старости, и про ее помешательство на желании быть предметом восхищения. А я слушала-слушала и вдруг подумала: «А ведь никто из нас не знает, что переживает красивая женщина, когда она теряет свою красоту. Потому что для нас с тобой и для тысяч таких, как мы, начало старения – это как переход из светлой теплой комнаты в комнату чуть менее теплую и светлую. А для такой красавицы, как миссис Клингсленд, это все равно, что быть выброшенной из ярко освещенного, украшенного цветами и канделябрами бального зала в зимнюю ночь, на снег». И мне пришлось прикусить язык, чтобы не высказать это своей пациентке вслух…

IV

Миссис Клингсленд немного воспряла, когда ее сын вырос и поступил в колледж. Время от времени она навещала его или он приезжал домой на каникулы. И тогда он водил ее куда-нибудь на ланч или потанцевать в какой-нибудь ресторанчик; и когда метрдотель принимал ее за его возлюбленную, она рассказывала об этом целую неделю. Но однажды она услышала, как портье сказал: «Поторопитесь, мистер. Ваша мать ждет вас вон там, и вид у нее совершенно измученный», после чего она уже не так часто выходила куда-нибудь с сыном.

Некоторое время она находила утешение в том, что рассказывала мне о своих победах в молодые годы, и я слушала ее терпеливо, потому что знала: лучше пусть рассказывает мне, чем льстецам, которые начинали собираться вокруг нее.

Но ты не должна думать о ней как о черствой женщине. Она была доброжелательна к мужу и детям, но они значили для нее все меньше и меньше. Что ей было нужно, так это зеркало, в которое она могла бы глядеться. Но когда ее родные уделяли ей достаточно внимания, чтобы служить такими зеркалами, что случалось нечасто, ей не слишком нравилось то, что она в них видела. Думаю, это было худшее время ее жизни. Она потеряла зуб, начала красить волосы, исчезла на время, чтобы сделать подтяжку, потом испугалась и появилась снова похожая на привидение, с мешком под одним глазом, где уже начали было делать операцию…

Я стала по-настоящему тревожиться за нее. Она сделалась угрюмой и резкой со всеми, и я была тогда единственным человеком, перед которым она могла выговориться. Бывало, она держала меня часами, всегда оплачивая визиты, которые я из-за нее пропускала, и вспоминая одно и то же: как, когда она в молодости входила в бальный зал, в ресторан или театр, все замирали, глядя на нее – даже артисты на сцене, говорила она, и я была склонна ей верить. Но все это осталось позади…

Ну что я могла ей сказать? Все это она уже слышала от меня много раз. Но были люди, которые вились вокруг нее, они мне не нравились – знаешь, такие, которые норовят жить за счет слабых женщин, которые не умеют стареть. Один раз она показала мне любовное письмо, сказала, что не знает того, кто его прислал, но слышала о нем. Это граф Какой-то-там, иностранец. После каких-то приключений у него возникли неприятности в его стране – кажется, так… Она посмеялась и разорвала письмо. Но от него пришло еще одно, она мне его тоже показала, только я не видела, чтобы она и его порвала.

«О, я знаю, за чем он охотится, – сказала она. – Такие мужчины всегда ищут глупых старых женщин с деньгами… Ах, в старые времена все было по-другому. Помню, однажды я вошла в цветочный магазин купить фиалок, там уже был молодой человек, разговаривавший с флористом, может быть, немного моложе меня, но я тогда еще выглядела как девочка. И когда он меня увидел, он замолчал на полуслове, замер, и лицо его так побледнело, что я испугалась, как бы он не упал в обморок. Я купила фиалки и, когда выходила, обронила одну и увидела, как он наклонился, поднял ее и быстро спрятал, как будто это была украденная им монета… А несколько дней спустя я повстречалась с ним на званом обеде, и выяснилось, что он – сын моей подруги, которая была старше меня, замужем за иностранцем и жила за границей. Мальчик вырос в Англии и только-только приехал в Нью-Йорк, чтобы устроиться на работу…»

Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза, и у нее на бледном измученном лице появилась улыбка. «Тогда я этого не знала, – сказала она, – но, думаю, то был единственный раз, когда я была влюблена…» После этого она надолго замолкла, и я заметила, как по щекам у нее покатились слезы. «Расскажите мне об этом, бедная вы моя», – попросила я, потому что считала, что это будет лучше для нее, чем валандаться с этим скользким графом, чье последнее письмо она не порвала.

«Да и рассказывать особо нечего, – сказала она, – мы встречались всего раз пять, а потом Хэрри уплыл на “Титанике”».

«Господи! – сказала я. – Значит, это было так давно?»

«Годы не имеют значения, Кора, – ответила она. – По тому, как он смотрел на меня, я знаю: никто не боготворил меня так, как он».

«Он говорил вам это?» – продолжала я ей подыгрывать, хотя чувствовала себя немного виноватой перед ее мужем.

«Есть вещи, о которых нет нужды говорить словами, – ответила она с улыбкой невесты. – Если б только он не умер, Кора… Это из-за скорби по нему я состарилась раньше времени». (Раньше времени! Ей было уже хорошо за пятьдесят тогда.)

А день или два спустя я испытала шок. Подойдя к двери дома миссис Клингсленд, я увидела, как из нее выходит женщина, которую я узна́ю из миллиона, если приведется увидеть ее в аду – куда я точно попаду, если не буду осторожна… Понимаешь, Мойра, хотя я много лет назад покончила со всеми этими магическими кристаллами, верчением столов и чем там еще, что запрещает наша церковь, какое-то время (пока отец Дивотт не приказал мне прекратить) я была с этим связана и знала, по крайней мере в лицо, большинство медиумов и их приспешников. И эта женщина была такой приспешницей, одной из самых скандально известных в Нью-Йорке. Я знала случаи, когда она высасывала из людей все, что они имели, продавая им те новости, которые они хотели получить, а также запрещенные препараты. И тут я вдруг вспомнила: кто-то мне рассказывал, что она содержит иностранного графа, который высасывает все из нее. Я метнулась домой, чтобы все хорошенько обдумать.

Мне было совершенно понятно, что происходит. Либо она убеждает мою бедную леди, что граф без ума от ее красоты, и таким образом получает власть над ней, либо – что еще хуже – она разговорила миссис Клингсленд, узнала историю про бедного молодого человека по имени Хэрри, который утонул, и приносит ей послания от него. Это может продолжаться до бесконечности и приносить больше денег, чем сказка о графе.

Как ты думаешь, Мойра, могла я это стерпеть? Мне было так ее жалко. Я видела, что она больна, угасает и воля ее становится еще слабее, чем была, так что, если я хотела спасти ее от этих гангстеров, я должна была это сделать немедленно, а со своей совестью я улажу это потом – если смогу… – решила я.

V

Наверное, я никогда столько не думала, как в ту ночь. Зачем я это делаю? Это против церковных заповедей и против моих собственных принципов, и, если кто-нибудь когда-нибудь узнает, со мной будет все кончено – с моей тридцатилетней репутацией лучшей массажистки Нью-Йорка, самой честной и уважаемой!

А потом я спросила себя: что будет, если эта женщина возьмет власть над миссис Клингсленд? Так или иначе она выпьет из нее всю кровь и оставит без помощи и утешения. Я видывала дома, где такое случилось, и не могла допустить, чтобы это произошло с моей бедной леди. Чего я хотела, так это вернуть ей веру в себя, чтобы она снова стала относиться к окружающим доброжелательно. К началу следующего дня мой план был готов, и я начала действовать.

Это оказалось не так легко, и я иногда удивляюсь своей выдержке. Я рассчитала, что эта женщина будет разыгрывать трюк с утонувшим молодым человеком, потому что была совершенно уверена, что миссис Клингсленд в последнюю минуту испугается и увильнет от графа. Что ж, тогда я разыграю тот же трюк сама. Но как?

Видишь ли, дорогая, эти большие люди, когда разговаривают между собой или пишут друг другу, употребляют красивые слова, к каким мы не привыкли, и я боялась, что, если начну приносить ей послания, они будут написаны неправильными словами и она что-нибудь заподозрит. Я понимала, что смогу справиться в первый день, может, даже во второй, но насчет дальнейшего вовсе не была уверена. Однако ж времени терять нельзя было, и, придя к ней на следующий день, я сказала: «Странная вещь случилась со мной прошлой ночью. Наверное, это потому, что вы так живо рассказали мне о том джентльмене, с “Титаника”, что я прямо увидела его, как будто он был прямо здесь, в комнате, с нами». В этом месте она села в кровати, ее большие глаза загорелись и впились в меня, как два буравчика: «О Кора, а может, он и был? Быстро расскажи мне, что случилось!»

«Ну вчера ночью, когда я лежала в своей постели, что-то пришло мне от него. Я сразу поняла, что от него: он что-то просил вам передать…»

Тут мне пришлось сделать перерыв перед тем, как продолжить, потому что она так рыдала, что не могла ничего слушать. А когда я продолжила, она вцепилась в меня, ловя каждое слово, как будто я была ее спасителем. Бедная женщина!

Сообщение, которое я придумала для первого дня, было простым: он просил передать ей, что всегда любил ее. Оно влилось в нее, словно мед в горло, и она долго лежала, смакуя его, но спустя некоторое время подняла голову и спросила: «Тогда почему он не сказал мне этого?»

«Ох, – ответила я, – попробую связаться с ним еще раз и спрошу». В тот день она буквально выпроводила меня на другие визиты, опасаясь, что я поздно приду домой и буду слишком усталой, чтобы услышать, если он снова придет. «А он придет, Кора, я знаю, что придет! И ты должна быть готова все записать. Я хочу, чтобы каждое его слово было записано прямо вслед за ним, а то ты можешь забыть одно какое-нибудь».

Это была новая трудность. Письмо никогда не было моей сильной стороной, а если речь идет о влюбленном молодом человеке, утонувшем вместе с «Титаником», то с таким же успехом можно было попросить меня написать письмо по-китайски. Не то чтобы я не могла себе представить, что бы он испытывал, но, помилуй меня Святая Дева, как выразить это за него?

Но, как говорит отец Дивотт, удивительно, как порой Провидение подслушивает нас под дверью. В тот вечер, придя домой, я нашла сообщение от пациентки, которая просила меня пойти навестить бедного молодого человека, с которым она подружилась, когда он был гувернером ее детей, кажется. Теперь он остался без средств к существованию и практически умирал в меблированной комнате здесь, в Монклере. Ну я пошла и сразу поняла, почему он не смог удержаться на этой, да и на любой другой работе: пьянство, из-за которого он теперь и умирал. Это очень печальная история, но она только краем задевает то, про что я тебе рассказываю.

Он был очень образованным джентльменом и соображал мгновенно. Я еще и наполовину не рассказала ему, о чем прошу, как он уже писал: «Я был так ослеплен Вашей красотой, что потерял дар речи, а когда увидел Вас второй раз, на обеде, с оголенными плечами, в жемчугах, ощутил себя еще более далеким от Вас, чем в первый. Я ходил по улицам до утра, а потом вернулся домой и написал Вам письмо, но в конце концов не посмел отправить его».

На этот раз миссис Клингсленд проглотила его, как шампанское. Ослеплен ее красотой, потерял дар речи от любви к ней! О, это было именно то, чего она жаждала, по чему изголодалась за все последние годы. Вот только, получив желаемое однажды, она хотела еще и еще, и моя задача не становилась от этого легче.

Хорошо еще, что мне помогал тот молодой человек. Спустя некоторое время, когда я намекнула ему, для чего делаю это, он заинтересовался не меньше моего и в те дни, когда я не приходила, начинал беспокоиться.

Но боже мой, какие задачи она мне задавала! «Скажи ему, если у него действительно перехватило дыхание в тот вечер, когда он увидел меня на обеде, пусть опишет, во что я была одета. Такие вещи наверняка помнят даже на том свете, ты так не думаешь? Ты сказала, что он заметил мои жемчуга?»

К счастью, она описывала мне то платье так часто, что было нетрудно рассказать о нем молодому человеку. Так оно шло и шло, то так, то эдак мне удавалось каждый раз получать ответы, которыми она была довольна. Но однажды, когда Хэрри прислал ей особенно нежное послание Оттуда (как выражаются эти люди), она разразилась слезами и воскликнула: «О, почему он никогда не говорил мне таких слов, когда мы были вместе?»

Это был вызов, как они опять же выражаются, я и представить себе не могла, почему он этого не делал. Конечно, я понимала, что все это неправильно, бесчестно, но не могла взять в толк, кому плохо от того, что кто-то старается помочь любви между больной женщиной и призраком. На всякий случай я решила совершить новенну[51], чтобы отец Дивотт ничего не узнал.

Ну рассказала я бедному парню, что она хочет знать, и он ответил: «Можете сказать ей, что какая-то злая сила встала между ними. Кто-то, кто из ревности действовал против него… Дайте-ка мне карандаш, я все напишу…» – и он протянул горячую дрожавшую руку.

От этого послания ее лицо радостно зарделось. «Я знала! Я всегда знала это! – Она обняла меня своими тонкими руками и поцеловала. – Кора, повтори еще раз: как, он сказал, я выглядела, когда он увидел меня первый раз?..»

«Должно́, вы выглядели так же, как выглядите сейчас, – сказала я, – потому что двадцать лет спало с вашего лица». И так оно и было.

Что помогало мне продолжать, так это то, что она стала гораздо мягче и спокойней. Не такой раздражительной с прислугой, более чуткой с дочерью и мистером Клингслендом. В доме был теперь совсем другой дух. Иногда она говорила: «Кора, там, снаружи, есть несчастные души, попавшие в беду, и нет никого, кто протянул бы им руку помощи. Я хочу, чтобы ты, если попадется тебе такой человек, пришла ко мне». Таким образом я смогла обеспечить бедному молодому человеку лучший уход и иногда радовать его маленькими лакомствами. И никто не заставит меня поверить, что в этом есть что-то плохое, как и в том, что благодаря помощи миссис Клинсленд я смогла покрыть этот дом новой крышей.

Но однажды я застала ее сидящей в кровати, с двумя красными пятнами на худых щеках. От умиротворенности ее лица ни следа не осталось. «Ох, миссис Клинсленд, дорогая моя, что случилось?» Но я и сама уже знала, в чем дело. Кто-то подорвал в ней веру в общение с духами или как там они это называют, и она рыданиями довела себя до лихорадки, решив, что я сама придумала все, что говорила ей. «Откуда мне знать, что ты медиум, – сказала она и сверкнула на меня жалобным и одновременно злющим взглядом, – а не обманываешь меня ради выгоды всем этим вздором каждое утро?»

Самое странное, что я обиделась, не потому что боялась, что меня раскроют, а потому что – господи прости! – каким-то образом я сама начала верить в этого молодого человека, Хэрри, в его любовь, и меня разозлило то, что со мной обращаются как с мошенницей. Но я сохранила спокойствие, придержала язык и как ни в чем не бывало протянула ей сообщение; и ей стало стыдно своих слов. Ссора между нами длилась неделю, и наконец в один прекрасный день она, бедняжка, сказала, хныкая, как наркоманка: «Кора, я не могу жить без посланий, которые ты мне приносила. Те, которые приходят через других людей, вовсе не похожи на то, как говорил Хэрри, а твои похожи».

Мне стало так жалко ее, что я с большим трудом сдержалась, чтобы не заплакать вместе с ней, но я взяла себя в руки и спокойно ответила: «Миссис Клингсленд, я пошла против церковного запрета и рискнула своей бессмертной душой, чтобы передавать вам эти послания, и если вы нашли других, которые могут вам помочь, тем лучше для меня, я сегодня же вечером пойду и помирюсь с небесами».

«Но те, другие послания мне не помогают, и я не хочу сомневаться в тебе, – всхлипывая, сказала она. – Просто, лежа ночами без сна и прокручивая все в голове снова и снова, я становлюсь такой несчастной. Я умру, если ты не сможешь доказать мне, что Хэрри действительно разговаривает с тобой».

Я начала складывать свои вещи. «Боюсь, что я не смогу это доказать», – сказала холодным тоном, отвернувшись, чтобы она не увидела, что по щекам у меня текут слезы.

«О Кора, ты должна это сделать, иначе я умру!» – Она умоляла меня, и вид у нее, бедняжки, был такой, что в это можно было поверить.

«Да как же я вам это докажу?» – ответила я. При всей моей жалости к ней я все еще чувствовала обиду за то, как она со мной разговаривала, и думала: как же было бы хорошо, если бы я скинула все это дело со своей души сегодня же вечером в исповедальне.

Она подняла голову, открыла свои большие глаза и посмотрела на меня так, что я увидела глядевший из них призрак ее юной красоты. «Есть только один выход», – прошептала она.

«Ну и что же это за выход?» – все еще обиженно спросила я.

«Ты должна попросить его повторить то письмо, которое он написал, но не посмел отправить мне. Я сразу пойму, действительно ли ты с ним общаешься, и если да, я больше никогда не буду в тебе сомневаться».

Я села и усмехнулась: «Вы думаете, что это так легко – разговаривать с мертвыми, да?»

«Я думаю, что он, узнав, что я тоже умираю, сжалится надо мной и сделает то, о чем я прошу».

Я ничего больше не сказала, сложила свои вещи и ушла.

VI

Это новое задание показалось мне горой, вставшей на моем пути, и бедный юноша, когда я ему все рассказала, подумал так же. «Ох, это слишком трудно», – сказал он, но обещал подумать и сделать все, что сможет, а я должна была прийти на следующий день, если смогу. «Если бы только я побольше знал о ней – или о нем. Чертовски трудно сочинить любовное послание мертвого мужчины женщине, которую ни разу не видел», – сказал он с хриплым смешком. Возразить на это было нечего, но я знала, что он сделает все, что от него зависит: трудная задача, судя по всему, его даже «пришпоривала», а вот меня – приводила в уныние.

Ну вот, отправилась я к нему следующим вечером и, поднимаясь по лестнице, вдруг ощутила одно из тех тревожных предостережений, какие прежде иногда хватали меня за горло.

«На этой лестнице холодно, как в леднике, – подумала я. – Голову даю на отсечение, никто с утра не разжигал печку у него в комнате». Но на самом деле напугал меня не холод, а предчувствие, что ждет меня что-то пострашней холода.

Я толкнула дверь, вошла и как можно бодрее сказала: «Я принесла вам пинту шампанского и термос с горячим супом, но прежде, чем вы их получите, скажите-ка мне…»

Он лежал в постели и как будто не видел меня, хотя глаза у него были открыты, и не отвечал мне. Я попыталась посмеяться: «Господи помилуй! Неужели вы так хотите спать, что даже не посмотрите на шампанское? А что, эта лентяйка даже не приходила, чтобы разжечь вам печку? Тут холодно, как в могиле…» Произнеся это слово, я осеклась. Он не двигался и не говорил, и я почувствовала, что холод идет от него, а не от потухшей печки. Я взяла его за руку и поднесла к его носу треснутое зеркальце – стало ясно, что он ушел к своему Создателю. Закрыв ему глаза, я упала на колени возле кровати и, достав свои четки, прошептала: «Ты не уйдешь без молитвы, бедный мальчик».

Но хотя сердце мое было полно скорби, я не посмела молиться долго, потому что нужно было позвать хозяев или служителей дома. Я только пробормотала молитву за упокой и встала. Но перед тем, как кого-нибудь позвать, я быстро оглядела комнату, потому что, сказала я себе, лучше не оставлять тех листков, которые он писал для меня. Из-за потрясения, которое испытала, найдя молодого человека мертвым, я начисто забыла о письме, но, перелистав немногие его книги и бумаги в поисках сообщений «от духа», ничего не нашла. После этого я повернулась, чтобы бросить на него последний взгляд и последний раз перекрестить его, и тут-то заметила на полу наполовину скрытый под кроватью лист бумаги с нацарапанными его рукой бледными буквами. Я подняла его и – пресвятая Дева! – это было письмо! Быстро спрятав его в сумку, я наклонилась и поцеловала покойного. А потом позвала людей.

Я скорбела по бедному молодому человеку, как по сыну, и у меня было много дел – вместе с дамой, которая дружила с ним когда-то, мы организовывали похороны. И за всеми этими делами я ни в тот день, ни в следующий особо не вспоминала о миссис Клингсленд, а на третий получила от нее совершенно отчаянную записку, в которой она спрашивала, что случилось, сообщала, что очень больна, и просила, оставив все другие дела, немедленно прийти к ней.

В болезнь я не поверила и наполовину, слишком долго я общалась с богатыми дамами, чтобы не привыкнуть к их обычаю поднимать суматоху и пугать всех своими болезнями. Я знала, что миссис Клингсленд просто не терпелось узнать, получила ли я письмо, и что моя единственная возможность хоть как-то держать ее в руках заключается в том, чтобы иметь в сумке это письмо, когда я приду к ней в следующий раз. Мне было хорошо известно, в какие руки она попадет, если я не буду опекать ее: в липкие руки, ждавшие в темноте, чтобы обчистить ее.

Чтобы переписать письмо, мне понадобилось приложить такие усилия, что я почти и не обратила внимания, что́ в нем, а если бы я и подумала об этом, то только для того, чтобы посмотреть, не написано ли оно слишком просто и достаточно ли в нем длинных слов, какими должен джентльмен писать своей даме. Со всеми свалившимися на меня делами у меня не было легко на сердце, когда я в следующий раз снова появилась у миссис Клингсленд, и если мне когда-нибудь хотелось покончить с опасным делом, то это было именно в тот день.

Когда я поднялась к ней в комнату, бедная женщина металась в кровати, глаза у нее блестели, а лицо было иссечено всеми теми морщинами, которые я так старалась убрать, и при виде ее сердце мое смягчилось. В конце концов, подумала я, эти люди не знают, что такое настоящее несчастье, но они придумывают что-нибудь взамен, и у них оно вызывает почти такие же страдания.

– Ну? – воскликнула она в горячке. – Ну, Кора? Письмо! Ты принесла мне письмо?

Я вынула его из сумки и протянула ей, а сама села и стала ждать, сердце у меня ушло в пятки. Ждала я долго, стараясь не смотреть на нее; нельзя же глазеть на даму, читающую письмо от своего возлюбленного, правда?

Так вот, ждала я долго, наверное, она читала слишком медленно, а потом перечитывала. Один раз вздохнула, очень-очень тихо, и один раз сказала: «О, Хэрри, нет, нет… как глупо…» – и рассмеялась вполголоса. Потом она затихла так надолго, что я наконец не выдержала и украдкой взглянула на нее. Она лежала спокойно, волосы разметались по подушке, письмо крепко зажато в руках, а лицо сделалось таким же гладким, каким было много лет назад, когда я впервые с ней познакомилась. Да, эти несколько строк сделали для нее больше, чем все мои труды.

«Ну?» – сказала я, чуть улыбнувшись ей.

«О Кора… наконец он поговорил со мной, по-настоящему поговорил». – По ее молодым щекам бежали слезы. Я с трудом сдерживала свои, и на сердце стало так легко. «Теперь, я надеюсь, вы в меня верите, мэм?»

«Я была не в своем уме, когда сомневалась в тебе, Кора… – Она подняла письмо и спрятала его на груди в кружевах. – Как тебе удалось получить его, милая ты моя?»

Храни меня господь, если она попросит добыть еще одно такое, а потом еще, подумала я. Подождав с минуту, я мрачно сказала: «Это нелегко, мэм, вымолить такое письмо у мертвого», – и вдруг с испугом поняла, что говорю правду. Я действительно получила его от мертвого.

«Конечно, Кора, я нисколько не сомневаюсь в этом. Но это – сокровище, на которое я могу прожить много лет. Скажи только, чем я могу тебе отплатить… Даже за сто лет я не смогу сделать для тебя достаточно, чтобы выразить свою благодарность», – сказала она.

Ее слова дошли мне до самого сердца, но с минуту я не знала, что ответить. Потому что я и правда рисковала своей душой, и за такое ей нечем было мне заплатить, но, возможно, я спасла ее душу, оградив от тех подлых людей, так что все это стало для меня такой головоломкой, каких я никогда не разгадывала. Но потом мне пришла мысль, от которой стало легче.

«Знаете, мэм, позавчера я навещала молодого человека – примерно ровесника вашего… вашего Хэрри; бедного молодого человека, потерявшего здоровье и надежду, лежавшего в комнате захудалого меблированного дома. Я иногда проведывала его…»

Миссис Клингсленд в порыве жалости села в кровати. «О Кора, как ужасно! Почему ты мне никогда не говорила о нем? Ты должна немедленно нанять ему жилье получше. У него есть врач? Сиделка? Дай мне мою чековую книжку, поскорее!»

«Спасибо, мэм, но ему не нужны ни сиделка, ни врач, и жилье у него теперь под землей. Единственное, о чем я хочу вас попросить, – сказала я наконец, хотя знала, что могу получить от нее королевский выкуп, – это немного денег, чтобы заказать несколько служб за упокой его души, потому что, возможно, больше это сделать некому».

Мне стоило больших трудов заставить ее поверить, что на сто долларов можно заказать несчетное количество служб, но с тех пор меня утешает то, что в тот день я не взяла с нее больше. Я проследила, чтобы отец Дивотт отслужил нужные службы за большую часть этих денег, так что он тоже стал моим сообщником, хоть никогда и не узнал этого.