Шарлотта Эшби задержалась у себя на крыльце. Сумерки уже начинали гасить яркость мартовского дня, и скрежещущая, дребезжащая уличная жизнь города была на самом пике. Шарлотта повернулась к ней спиной, постояла минуту в старомодном, выложенном мраморными плитами вестибюле и только после этого вставила ключ в замочную скважину. Раздвижные шторки, натянутые на стеклянные панели внутренней двери, скрадывали свет, превращая в размытое пятно все, что находилось за нею, так что в глубине дома ничего невозможно было рассмотреть. Это был час, когда она в первые месяцы своего брака с Кеннетом Эшби больше всего любила возвращаться в тихий дом, расположенный на улице, давно освободившейся от деловой и светской активности. Контраст между бездушным ревом Нью-Йорка с его всепожирающим сверканием огней, тиранией кишащего на улицах транспорта, перенаселенными домами, перегруженными заботами жизнями и умами – и этим укромным приютом, как она его называла, всегда глубоко волновал ее. В самом сердце урагана она обрела свой крохотный островок – или думала, что обрела. Но в последние месяцы все изменилось, поэтому она стала мешкать на пороге: ей надо было заставлять себя войти.
Стоя на крыльце, она представляла себе то, что внутри: холл, увешанный старинными гравюрами, лестница, похожая на стремянку, а слева – длинная обшарпанная библиотека ее мужа, набитая книгами, трубками и потертыми креслами, располагавшими к размышлениям. Как же она любила эту комнату! А наверху – ее собственная гостиная, в которой после смерти первой жены Кеннета ни мебель, ни портьеры не менялись, потому что на это никогда не хватало денег, но которую Шарлотта делала «своей», переставляя мебель, время от времени добавляя больше книг, новую лампу, новый журнальный столик. Еще тогда, во время ее единственного визита к первой миссис Эшби – отрешенной, сосредоточенной на себе женщине, с которой она была едва знакома, – Шарлотта оглядывала эту комнату с невинной завистью, чувствуя, что хотела бы иметь именно такую гостиную, и вот уже больше года комната принадлежит ей, она может делать с ней все что хочет. В эту комнату она спешила возвратиться тусклыми зимними днями, здесь она сидела у камина и читала или отвечала на письма за удобным письменным столом, или проверяла тетрадки своих приемных детей, пока не услышит шаги мужа.
Иногда к ней заглядывали друзья, иногда – чаще – она оставалась одна, и это ей больше нравилось, потому что с Кеннетом у нее была другая жизнь; она вспоминала, что он сказал утром, когда уходил, представляла себе, что он скажет вечером, когда вернется, взбежит по лестнице и, увидев, что она одна, привлечет ее к себе.
Теперь вместо этого она думала только об одном – найдет или не найдет она очередное письмо на столике для почты в холле? Пока она не убеждалась, есть оно там или нет, ничто другое ей в голову не шло. Письма всегда были одинаковыми на вид – квадратный сероватый конверт, на котором решительным почерком, но очень бледно было написано: «Кеннету Эшби, эсквайру». С самого начала Шарлотту удивило, что человек с таким твердым почерком так слабо нажимает на перо: адрес всегда был написан так, будто в ручке кончались чернила или у корреспондента слишком слабое запястье, чтобы надавить покрепче. Другая странность состояла в том, что, несмотря на мужские изгибы букв, в целом почерк был женским. Есть почерки нейтральные, есть мужские, почерк на конверте при всей его решительности и твердости был безо всяких сомнений женским. На конверте никогда не было ничего, кроме имени получателя – ни адреса, ни штемпеля. Предположительно, письмо доставлялось лично – но кем? Наверняка его просовывали в почтовую щель, и горничная, закрывая ставни и зажигая свет, подбирала его. В любом случае Шарлотта всегда замечала его по вечерам, после наступления темноты. Она всегда мысленно называла эти письма в единственном числе – «оно» – потому что, хоть со времени ее свадьбы их пришло несколько – семь, если быть точным, – но они были такими одинаковыми на вид, что сливались для нее в одно, становились одним письмом, «им».
Первое пришло на следующий день после окончания их медового месяца и возвращения из путешествия в Вест-Индию, затянувшегося на целых два. Вернувшись с мужем домой поздно вечером – они обедали у матери Кеннета, – Шарлотта увидела на столике одинокий серый конверт. Она заметила его раньше мужа, и первой ее мыслью было: «Я уже видела этот почерк», но где – она не могла вспомнить. Каждый раз, когда этот почерк бросался ей в глаза со всегда одинакового серого конверта, она отдавала себе отчет в том, что где-то видела его. В тот первый раз она тут же забыла бы об этом письме, если бы не случилось так, что она смотрела на мужа в тот момент, когда его взгляд упал на него. Все случилось в один миг: он увидел конверт, протянул за ним руку, поднес его к близоруким глазам, чтобы рассмотреть бледную надпись, потом резко выдернул другую руку из-под локтя Шарлотты, метнулся к подвесному светильнику и повернулся к ней спиной. Она ждала – ждала звука, восклицания, того, что он вскроет конверт, но он сунул его в карман, не сказав ни слова, и проследовал за ней в библиотеку. Там они сели у камина, закурили, он долго молчал, задумчиво откинув голову на спинку кресла и глядя в огонь, и наконец, проведя рукой по лбу, сказал:
– Тебе не показалось, что сегодня у моей матери было необычно жарко? У меня голова раскалывается. Не возражаешь, если я лягу?
Это был первый раз. С тех пор Шарлотта при получении им письма никогда не присутствовала. Оно обычно приходило до его возвращения с работы, и она поднималась к себе наверх, оставив конверт на столике. Но даже если иной раз она не видела самого письма, она знала, что оно пришло, это было видно по тому, как менялось выражение лица мужа, когда он присоединялся к ней, что в такие вечера случалось не раньше, чем они садились обедать. Что бы там, в письме, ни было, становилось ясно, что он хотел побыть один, чтобы с ним разобраться, а когда он выходил к столу, то выглядел на несколько лет старше, и казалось, что он лишен жизни и мужества и даже едва ли сознает ее присутствие. Иногда его молчание продолжалось до конца вечера, а если он говорил, то в его речи обычно содержались критические намеки на ее упущения в ведении домашних дел: он предлагал провести кое-какие изменения в домашнем укладе, спрашивал – немного нервно, – не думает ли она, что нынешняя бонна Джойс слишком молода и легкомысленна, или следит ли она лично за тем, чтобы Питер, у которого слабое горло, правильно заматывал шарф, отправляясь в школу. В таких случаях Шарлотта всегда вспоминала дружеское предостережение, полученное ею после помолвки с Кеннетом: «Выходить замуж за вдовца с разбитым сердцем! Не слишком ли рискованно? Тебе следует знать, что он всегда был у Элси под башмаком и она в шутку говорила, что “стоит предоставить ему чуточку свободы для разнообразия, он радуется, как дитя”». И в этом отношении подруга была права. В течение первых месяцев их совместной жизни муж Шарлотты был с ней совершенно счастлив. Когда они вернулись после своего затянувшегося медового месяца, та же подруга сказала: «Что ты сделала с Кеннетом? Он выглядит на двадцать лет моложе». И на сей раз она ответила: «Думаю, я вытащила его из его рутинной колеи».
Но что она заметила после того, как он начал получать эти письма, так это не нервозная робкая придирчивость (которая, кстати, казалась навязанной ему против воли), а взгляд, появлявшийся в его глазах. Этот взгляд не был нелюбящим и даже безразличным, это был взгляд человека, который находился так далеко от обычного течения жизни, что, когда он возвращался к привычным вещам, они казались ему странными. Ее это тревожило гораздо больше, чем его придирки.
Хотя она с самого начала не сомневалась, что почерк на конверте женский, понадобилось довольно много времени, чтобы эти загадочные письма начали ассоциироваться у нее с некоей сентиментальной тайной. Она была слишком уверена в любви мужа, в том, что для других в его сердце нет места, чтобы подобная идея сразу пришла ей в голову. Она считала гораздо более вероятным, что эти письма – которые, совершенно очевидно, не приносили ему чувственного удовольствия – были адресованы ему как востребованному юристу, а не как частному лицу. Возможно, их присылала докучливая клиентка – он говорил ей, что женщины-клиентки почти всегда бывают надоедливыми, – не желавшая, чтобы ее письма вскрывала секретарша, и поэтому приносившая их ему домой. Но в таком случае у этой неизвестной женщины наверняка были из ряда вон выходящие неприятности, судя по тому, какое впечатление ее письма производили на Кеннета. С другой стороны, хоть он всегда свято хранил профессиональные тайны, было все-таки странно, что он никогда не сделал ни одного раздраженного замечания в адрес корреспондентки, ни разу в порыве негодования не пожаловался Шарлотте, что назойливая клиентка изводит его своим делом, которое разворачивается не в ее пользу. Прежде он неоднократно делился с ней подобными полуоткровениями, разумеется, не раскрывая ни имен, ни подробностей. Но в отношении этой таинственной корреспондентки уста его хранили печать молчания.
Существовало еще одно объяснение – то, что иносказательно называют «старой связью». Шарлотта Эшби была современной женщиной и не питала иллюзий по поводу сердечных хитросплетений, она отдавала себе отчет в том, что у каждого могут быть «старые связи». Но когда она выходила замуж за Кеннета, ее подруги вместо того, чтобы намекать на подобную вероятность, сказали ей: «Задача у тебя будет не из легких. Легче быть замужем за каким-нибудь донжуаном. С тех пор как Кеннет впервые увидел Элси Кордер, он даже не посмотрел ни на одну другую женщину. В течение всех лет их брака он был больше похож на несчастного любовника, чем на довольного жизнью мужа. Он никогда не позволит тебе передвинуть кресло или переставить лампу на другое место; что бы ты ни решилась сделать, он всегда будет мысленно прикидывать, что бы сделала Элси на твоем месте».
За исключением тех редких случаев, когда Кеннет нервно высказывал сомнения касательно ее способности справляться с детьми – сомнения, которые постепенно рассеялись благодаря ее добродушию и очевидной привязанности к ней самих детей, – ни одно из этих предсказаний не сбылось. Безутешный вдовец, о котором его ближайшие друзья говорили, что только безраздельное погружение в профессиональную деятельность удержало его от самоубийства после смерти первой жены, спустя два года влюбился в Шарлотту Горс, после недолгих пылких ухаживаний женился на ней и повез в тропическое свадебное путешествие. С тех пор он всегда был с ней нежным и любящим, как в первые лучезарные недели их знакомства. Перед тем как попросить ее выйти за него замуж, он честно признался ей, что очень любил свою первую жену и был в отчаянии от ее внезапной смерти; но даже тогда он не выглядел убитым горем и ни в коей мере не подразумевал, что повторение невозможно. Он был абсолютно прост и естествен и поведал Шарлотте, что всегда надеялся на новые дары, которые преподнесет ему будущее. А когда после свадебных торжеств они вернулись в дом, где он двенадцать лет прожил с первой женой, он сразу же сказал Шарлотте: ему очень жаль, что он не может позволить себе полностью обновить обстановку в доме, но знает, что у каждой женщины имеются свои представления об интерьере дома и устройстве быта – о том, чего мужчина даже не замечает, – и просил ее менять все, что она захочет, не утруждая себя тем, чтобы советоваться с ним. В результате она поменяла совсем немногое, но то, как честно, без смущения он старался начать новую жизнь в старом антураже, моментально принесло ей облегчение и позволило чувствовать себя непринужденно, ей было даже почти жалко, что портрет Элси Эшби, раньше висевший над столом в библиотеке, в их отсутствие перенесли в детскую. Понимая, что невольно стала причиной его изгнания, Шарлотта поговорила об этом с мужем, но он ответил: «О, я подумал, что она должна видеть, как растут дети». Ответ тронул Шарлотту и удовлетворил, а с течением времени она вынуждена была признаться себе, что чувствует себя в доме свободней, что ее отношения с мужем стали проще и доверительней с тех пор, как красивое холодное лицо на стене в библиотеке больше не наблюдает за ней своим настороженным взглядом. Как будто любовь Кеннета проникла в тайну, которую она сама едва ли полностью сознавала: ей страстно хотелось чувствовать себя властительницей даже его прошлого.
При том, на каком надежном основании зиждилось ее счастье, было странно, что в последнее время она стала поддаваться нервным приступам мрачных предчувствий. Но предчувствия были, и в тот день – возможно, потому, что она устала больше обычного или из-за хлопот с поисками новой кухарки, или еще по какой-нибудь до смешного ничтожной причине, моральной или физической – она не нашла в себе сил противиться им. С ключом в руке она бросила взгляд вдоль их тихой улочки дальше, на людской водоворот и сверкание иллюминации на главной улице, потом вверх, на небо, уже подсвеченное ночной жизнью города. «Там, – подумала она, – высотные здания, реклама, телефоны, радио, самолеты, кино, автомобили и все прочее, что принес двадцатый век; а по другую сторону двери – нечто, чего я не могу объяснить, с чем у меня нет никакой связи. Нечто старое как мир и загадочное, как жизнь… Чушь! О чем я беспокоюсь? Письма не было уже три месяца, с тех пор как мы вернулись из деревни после Рождества!.. Странно: похоже, они всегда приходят после наших отъездов!.. Почему я вообразила себе, что сегодня оно тоже придет?»
Безо всякой причины, и это было самое худшее – одно из самого худшего – выдавались дни, когда она стояла, дрожа от холода и предчувствуя, будто нечто необъяснимое, невыносимое ждет ее по другую сторону этих занавешенных стеклянных панелей, а когда все же открывала дверь и входила, там ничего не было; но случались и такие дни, когда она ощущала такой же холодный озноб предчувствия, и он оказывался оправданным, потому что на столике лежал серый конверт. А с того дня, когда пришло последнее письмо, этот озноб и ощущение предчувствия стали посещать ее ежедневно, и она долго не решалась открыть дверь, опасаясь, что за нею – письмо.
Ну с нее определенно хватит. Так больше продолжаться не может. Если ее муж, получив письмо, бледнел и у него начинала болеть голова, то хотя бы потом он полностью приходил в себя, а она – нет. Для нее нервное напряжение стало хроническим состоянием, и за причиной не надо было далеко ходить. Ее муж знал, от кого эти письма и что в них, он был заранее готов к тому, с чем – чем бы это ни было – придется иметь дело, и таким образом становился хозяином положения, пусть и плохого, между тем как она блуждала в потемках со своими догадками.
– Я не могу этого больше терпеть! Ни одного дня! – громко воскликнула она, вставила ключ в замочную скважину, повернула его, открыла дверь и вошла. На столике лежало письмо.
Шарлотта почти обрадовалась, увидев его. Оно как бы оправдывало все ее опасения, накладывало печать определенности на все это сомнительное дело. Письмо адресовано ее мужу, пришло от женщины – без сомнения, это вульгарный случай «старой связи». Какой дурой она была, когда сомневалась, ломала голову, чтобы придумать менее очевидные объяснения! Презрительно взглянув на конверт, она взяла его недрогнувшей рукой, внимательно всмотрелась в бледные буквы, подняла повыше, посмотрела на просвет, различила контур сложенного листа бумаги и поняла, что теперь не успокоится, пока не узнает, что на нем написано.
Муж еще не пришел, он редко возвращался с работы раньше половины седьмого – семи, а теперь не было и шести. Вполне хватит времени отнести письмо наверх, в гостиную, подержать над чайником, который в это время всегда подогревался у камина в ожидании ее возвращения, разрешить наконец эту загадку и вернуть письмо туда, откуда она его взяла. Никто ничего не заподозрит, а она наконец освободится от гложущего ее неведения. Можно было бы, конечно, спросить мужа, но это казалось еще более трудным. Она зажала конверт между большим и указательным пальцами, еще раз посмотрела его на свет, начала подниматься по лестнице – а потом вернулась и положила конверт на столик.
– Нет, не могу, – разочарованно сказала она.
И что ей было делать? Она не могла одна подняться в эту теплую приветливую комнату, налить себе чаю, просмотреть корреспонденцию, полистать книгу или журнал – нет, только не тогда, когда это письмо лежит там, внизу, когда с минуты на минуту должен вернуться ее муж. Он войдет, увидит письмо, откроет его и уйдет в библиотеку один, как делал всегда в те дни, когда приходил серый конверт.
И вдруг решение пришло! Она будет ждать в библиотеке и увидит все сама – увидит, что будет происходить между ним и письмом, когда они будут думать, что их никто не видит. Она удивилась тому, что эта мысль не посетила ее раньше. Оставив дверь чуть приоткрытой и спрятавшись в углу за нею, она сможет наблюдать за ним, оставаясь при этом невидимой… Что ж, она проследит за ним! Она затащила в угол стул, села, уставилась в щель приоткрытой двери и начала ждать.
Насколько она помнила, это было впервые, когда она пыталась выведать чужой секрет, но угрызений совести Шарлотта не испытывала. Она просто чувствовала себя так, будто пробивается сквозь удушающий туман, из которого ей нужно выбраться любой ценой.
Через какое-то время она услышала, как ключ поворачивается в замке, и подпрыгнула от испуга. Неосознанное желание выбежать из своего укрытия и встретить мужа почти заставило ее забыть, зачем она здесь, но, вовремя опомнившись, она снова села. Со своего поста она могла видеть все, что он делал: вот он вошел в холл, вытащил ключ из замочной скважины, снял шляпу и пальто. Повернулся, чтобы бросить перчатки на столик, и в этот момент увидел письмо. Лицо его было на свету, и первым, что заметила Шарлотта, было выразившееся на нем удивление. Очевидно, он не ждал письма – не думал, что оно придет сегодня. Но, хотя он его и не ждал, теперь, увидев его, он хорошо знал, что в нем. Он не стал сразу же вскрывать конверт – стоял неподвижно, и все краски медленно сходили с его лица. Было видно, что он не может заставить себя прикоснуться к нему, но в конце концов он протянул руку, вскрыл конверт и понес его к свету. При этом он повернулся к Шарлотте спиной, так что она видела лишь его склоненную голову и немного ссутулившиеся плечи. Судя по всему, письмо занимало всего одну страницу, потому что он не переворачивал лист, но продолжал смотреть в него так долго, что за это время текст можно было прочесть раз десять – а может, так только показалось женщине, наблюдавшей за ним, затаив дыхание. Но вот он зашевелился: поднес письмо еще ближе к глазам, как будто не все разобрал в нем. А потом склонил голову, и она увидела, как его губы коснулись бумаги.
– Кеннет! – воскликнула она и вышла из своего убежища.
Зажав письмо в руке, муж повернулся и посмотрел на нее.
– Где ты была? – озадаченно спросил он низким голосом, как человек, только что очнувшийся от сна.
– В библиотеке, ждала тебя. – Она старалась унять дрожь в голосе. – В чем дело? Что в этом письме? У тебя ужасный вид.
Ее возбуждение, похоже, подействовало на него успокаивающе. Он с усмешкой положил конверт в карман.
– Ужасный? Прости. Был трудный день на работе – несколько сложных дел. Наверное, я выгляжу смертельно усталым.
– Ты не выглядел усталым, когда вошел. Только когда открыл это письмо…
Он прошел за ней в библиотеку, и они остановились, уставившись друг на друга. Шарлотта заметила, как быстро он взял себя в руки – профессия научила его мастерству владения лицом и голосом. Она сразу поняла, что любая ее попытка выудить из него секрет поставит ее в невыгодное положение, но у нее пропало всякое желание юлить и хитростью заставить его выдать то, что он хотел скрыть. Она по-прежнему стремилась проникнуть в его тайну, но только затем, чтобы помочь ему нести бремя, которое в ней заключалось. «Даже если это действительно другая женщина», – подумала она.
– Кеннет, – с бьющимся сердцем сказала Шарлотта, – я специально ждала здесь твоего возвращения. Хотела посмотреть на тебя в тот момент, когда ты будешь вскрывать это письмо.
Его побледневшее лицо сделалось багровым, потом снова побледнело.
– Это письмо? Почему именно это?
– Потому что я заметила: эти письма оказывают на тебя очень странное воздействие.
Морщина гнева, какой она никогда прежде не видела, залегла у него между бровями, и она вдруг сказала себе: «У него непропорционально узкая верхняя часть лица, я этого никогда не замечала».
До нее донеслось, как он холодным, чуть ироничным тоном прокурора, излагающего суть обвинения, продолжал:
– О, значит, у тебя есть привычка исподтишка, без их ведома наблюдать за людьми, вскрывающими письма?
– Это не привычка. Я никогда раньше так не делала. Но мне необходимо узнать, что она пишет тебе через одинаковые промежутки времени и присылает в этих серых конвертах.
Немного поразмыслив, он ответил:
– Промежутки не были регулярными.
– О, не сомневаюсь, что ты ведешь более точный учет дат их получения, – вспылила она, утрачивая великодушие под воздействием его тона. – Я только знаю, что всякий раз, когда эта женщина присылает тебе письмо…
– Почему ты решила, что это женщина?
– Потому что почерк женский. Будешь это отрицать?
Он улыбнулся.
– Нет, не буду. Просто спросил, потому что обычно считалось, что этот почерк выглядит скорее как мужской.
Шарлотта нетерпеливо пропустила эту реплику мимо ушей.
– И эта женщина… О чем она тебе пишет?
Он снова немного поразмыслил.
– О деле.
– Юридическом?
– В определенном смысле – да.
– Ты ведешь ее дело?
– Да.
– Давно?
– Да. Очень давно.
– Кеннет, дорогой, ты можешь мне сказать, кто она?
– Нет, не могу. – Он помолчал и не очень убедительно добавил: – Профессиональная тайна.
Кровь ударила Шарлотте в виски.
– Не говори мне этого! Не смей!
– Почему?
– Потому что я видела, как ты целовал ее письмо.
Эффект, произведенный этими словами, получился настолько обескураживающим, что она сразу же пожалела о том, что произнесла их. Муж, который терпел ее перекрестный допрос со своего рода снисходительным спокойствием, словно подыгрывал неразумному ребенку, повернул к ней лицо, выражавшее ужас и страдание. С минуту он не мог произнести ни слова, потом собрался и с трудом, запинаясь, ответил:
– Чернила очень бледные, должно быть, ты увидела, как я поднес письмо поближе к глазам, чтобы разобрать, что там написано.
– Нет! Я видела, как ты целовал его. – Он молчал. – Хочешь сказать, что это не так?
Он снова впал в безразличие.
– Возможно, так.
– Кеннет! Ты стоишь тут и говоришь это – мне?!
– А какая тебе разница? Письмо деловое, как я и сказал. Думаешь, я соврал? Его автор – моя старинная приятельница, с которой мы очень давно не виделись.
– Мужчины не целуют деловые письма, даже от женщин, которые являются их старыми друзьями, если они не были любовниками и все еще сожалеют о расставании.
Он чуть заметно пожал плечами и отвернулся, как будто счел дискуссию оконченной и оборот, который она приняла, вызывал у него отвращение.
– Кеннет! – Шарлотта подошла и схватила его за руку.
Он постоял с усталым видом, потом накрыл ее руку своей ладонью.
– Ты мне не веришь? – мягко спросил он.
– Как я могу верить? Несколько месяцев я наблюдаю, как тебе приходят эти письма. С тех пор, как мы вернулись из Вест-Индии. Одно из них приветствовало меня в первый день по приезде. И после каждого письма я вижу, какой загадочный эффект они на тебя производят: ты становишься расстроенным, несчастным, как будто кто-то пытается отдалить тебя от меня.
– Нет, дорогая, нет. Никогда!
Она отстранилась и посмотрела на него со страстной мольбой.
– Ну тогда докажи мне это, милый. Это же так легко!
Он выдавил улыбку.
– Совсем нелегко доказать что бы то ни было женщине, которая забрала себе что-то в голову.
– Тебе всего-то и нужно, что показать мне письмо.
Он отнял руку, сделал шаг назад и покачал головой.
– Не покажешь?
– Я не могу.
– Значит, женщина, которая написала его, твоя любовница.
– Нет, дорогая. Нет.
– Ну-ну. Полагаю, она хочет вернуть тебя, а ты противишься из жалости ко мне. Бедный Кеннет!
– Клянусь тебе, она никогда не была моей любовницей.
Шарлотта почувствовала, как слезы подступили к глазам.
– А, это еще хуже, тогда… тогда это безнадежно! Расчетливые женщины свою власть над мужчиной не упускают. Это всем известно. – Она подняла руки и уронила лицо в ладони.
Муж молчал, он не утешал и ничего не отрицал. Наконец, вытерев слезы, Шарлотта почти робко подняла на него взгляд.
– Кеннет, подумай! Мы так недолго женаты. Представь, как ты заставляешь меня страдать. Ладно, ты говоришь, что не можешь показать мне письмо, но ведь ты отказываешься даже что-либо объяснить.
– Я сказал тебе, что письмо – деловое. Могу в этом поклясться.
– Мужчина поклянется в чем угодно, чтобы прикрыть женщину. Если хочешь, чтобы я тебе поверила, назови мне хотя бы ее имя. Если ты это сделаешь, обещаю: я не буду просить показать мне письмо.
Наступила долгая тревожная пауза. Сердце Шарлотты учащенно билось о ребра, словно предупреждало об опасности, которую она на себя навлекала.
– Не могу, – ответил он наконец.
– Даже имени не можешь назвать?
– Нет.
– И ничего больше сказать мне не можешь?
– Нет.
Снова долгая пауза. На сей раз, судя по всему, они оба пришли к выводу, что дискуссия окончена, и беспомощно смотрели друг на друга через пустынное пространство непонимания.
Шарлотта стояла, прижав руки к груди и учащенно дыша. Она чувствовала себя так, словно пробежала трудную дистанцию и промахнула мимо финиша. Она хотела тронуть сердце мужа и добилась только того, что рассердила его, и этот ее просчет превратил его в незнакомого человека, таинственное непостижимое существо, которое не пронимали ни ее аргументы, ни ее мольбы. Самое удивительное, что она не чувствовала ни враждебности, ни даже раздражения с его стороны – лишь отрешенность и недоступность, преодолеть которые было гораздо трудней. Она ощутила себя отверженной, исключенной, вычеркнутой из его жизни. Однако несколько минут спустя, взглянув на него внимательней, она поняла, что он страдает не меньше, чем она. Его отстраненное лицо искажала боль, получение серого конверта хоть и набрасывало на него тень, но никогда не омрачало так, как эта ссора с женой.
Шарлотта воспряла духом: может быть, в конце концов, она еще не упустила свой последний шанс? Она подошла и снова положила ладонь ему на руку.
– Бедный Кеннет! Если бы ты знал, как мне тебя жалко…
Ей показалось, что он поморщился от этого выражения сочувствия, но взял ее руку и сжал ее.
– Я не знаю ничего хуже, чем быть не в состоянии любить долго, чувствовать красоту большой любви, – продолжала она, – и быть слишком непостоянным, чтобы нести это бремя до конца.
Он посмотрел на нее с горьким упреком.
– Не говори так обо мне. Непостоянным!
Она почувствовала, что наконец нащупала правильный путь, и ее голос задрожал от волнения, когда она продолжила:
– Тогда как же насчет меня и этой женщины? Неужели ты дважды за один год забывал Элси?
Она редко упоминала имя его первой жены, ей казалось, что оно звучало неестественно в ее устах. Сейчас она выпалила его, как будто подбросила гранату в открытое пространство между ними, и отступила на шаг, ожидая взрыва.
Муж не пошевелился, лишь лицо его стало еще печальней, но ни возмущения, ни злобы в нем не было.
– Я никогда не забывал Элси, – сказал он.
Шарлотта не смогла удержаться от смешка.
– Значит, ты, бедняжка, между нами тремя…
– Нет никаких… – начал он и сам себя оборвал, приложив руку ко лбу.
– Чего нет?
– Прости, я сам не знаю, что говорю. У меня чудовищно болит голова. – Вид у него был достаточно болезненный и хмурый, чтобы поверить в это, но она устала от его уклончивости.
– Ну конечно: болезнь серого конверта!
Она увидела удивление в его глазах.
– Я и забыл, с какого близкого расстояния за мной наблюдали, – холодно сказал он. – Прошу прощения, но я, пожалуй, поднимусь наверх и попробую часок полежать в темноте – может, это поможет мне избавиться от этой невралгии.
Она поколебалась в нерешительности, потом сказала с отчаянной решимостью:
– Мне жаль, что у тебя болит голова. Но прежде чем ты уйдешь, я хочу сказать: рано или поздно эта проблема между нами должна быть решена. Кто-то пытается нас разлучить, и мне все равно, чего мне будет стоить выяснить, кто это. – Она не мигая посмотрела прямо ему в глаза. – Если это будет стоить мне твоей любви – пусть! Если я не могу рассчитывать на твое доверие, то мне от тебя ничего не нужно.
Он по-прежнему с тоской смотрел на нее.
– Дай мне время.
– Время? Для чего? Тебе надо произнести всего одно слово.
– Время для того, чтобы доказать тебе, что я не перестал любить тебя и доверять тебе.
– Что ж, я жду.
Он повернулся к двери, но неуверенно оглянулся.
– Пожалуйста, подожди, любовь моя, – сказал он и вышел.
Она слышала его усталые шаги на лестнице, потом наверху закрылась дверь в его спальню. Шарлотта рухнула на стул и зарылась лицом в ладони. Первой ее реакцией было угрызение совести, она решила, что была жесткой, бесчеловечной, прямолинейной. «Как можно было говорить ему, что мне плевать, если моя настойчивость будет стоить мне его любви! Лживый вздор!» Она уже направилась было к нему, чтобы взять назад эти ничего на самом деле не значившие слова. Но следующая мысль остановила ее: в конце концов, он добился своего – уклонился от всех ее атак на его секрет и теперь, закрывшись в своей комнате, перечитывает письмо другой женщины.
Она все еще размышляла об этом, когда появилась удивленная горничная. Нет, сказала ей Шарлотта, она не будет переодеваться к обеду, мистер Эшби не хочет обедать. Он очень устал и отправился к себе в комнату отдохнуть; пусть попозже ей принесут что-нибудь перекусить в гостиную. Она поднялась к себе в спальню. Приготовленное для переодевания к обеду платье лежало на кровати, и на первый взгляд спокойная рутина повседневной жизни снова поглотила ее, ей начинало казаться, что странный разговор, который только что состоялся у нее с мужем, произошел в каком-то другом мире между двумя существами, которые были не Шарлоттой Горс и Кеннетом Эшби, а фантомами, порожденными ее горячечным воображением. Она вспомнила год, минувший со дня их свадьбы, – неизменную преданность мужа, его постоянную, едва ли не избыточную нежность, ощущение, будто он порой слишком легко и охотно подчиняется ей, слишком неотрывен от нее, так что иногда казалось, что между его и ее душой не хватает воздуха. Вспоминая все это, она понимала, как нелепо было обвинять его в связи с другой женщиной! Но тогда что же это за…
Она снова испытала побуждение пойти к нему, попросить прощения и попытаться обратить в шутку это недоразумение. Однако ее сдерживало опасение нарушить его личное пространство. Он был обеспокоен, чувствовал себя несчастным, его тяготило какое-то горе или страх, и он дал ей понять, что хочет свою битву провести сам. Будет разумней и великодушней уважить его желание. Только как странно, как невыносимо находиться в соседней комнате, а чувствовать себя так, будто пребываешь на другом конце света! В своем нервном возбуждении она почти пожалела, что ей не хватило храбрости вскрыть письмо и положить его обратно до возвращения мужа. По крайней мере, она бы знала, что у него за секрет, а призрак ее страха уже успокоился бы. Потому что она начинала думать об этой тайне как о чем-то обладающем сознанием и злобном: о тайном преследователе, которого он боялся, но от которого не мог освободиться сам. Раза два ей показалось, что в его уклончивом взгляде она уловила просьбу о помощи, порыв к признанию, но они тотчас же были подавлены. Как будто он чувствовал, что она могла бы ему помочь, если бы знала, но не в его власти было рассказать ей!
В голове ее вспыхнула идея пойти к его матери. Шарлотта очень любила миссис Эшби, несгибаемую пожилую леди с ясным взглядом и суровой прямотой речи, что отвечало честности и простоте собственного характера Шарлотты. Безмолвная связь между ними существовала с первого дня, когда мать Кеннета пришла на ланч к своей новой снохе и была встречена ею у подножия лестницы перед входом в библиотеку; глянув на пустую стену над рабочим столом сына, она лаконично заметила: «Элси удалилась, м-м? – и в ответ на объяснения Шарлотты добавила: – Вздор! Не вздумайте ее вернуть. Двое – компания»[47]. Шарлотта тогда едва удержалась, чтобы не обменяться со свекровью заговорщической улыбкой, и теперь ей казалось, что миссис Эшби с ее почти невероятной проницательностью могла бы добраться до самой сердцевины этой тайны. Но тут ею снова овладели сомнения, потому что ее новая идея граничила с предательством. Какое право она имела вовлекать кого-то, пусть даже такую близкую родственницу, в разгадывание тайны, которую ее муж старался скрыть даже от нее? «Может, мало-помалу он сам заговорит об этом с матерью? А мы с ним должны улаживать свои проблемы между собой».
Она все еще продолжала размышлять, когда раздался стук в дверь, и вошел ее муж. Он был одет к обеду и удивился, увидев ее вечернее платье разложенным на кровати.
– Ты не идешь вниз? – спросил он.
– Я думала, ты плохо себя чувствуешь и лег в постель, – запнувшись ответила она.
Он выдавил улыбку.
– Я действительно чувствую себя неважно, но давай все же спустимся к обеду. – Его лицо, все еще осунувшееся, выглядело более спокойным, чем час назад, когда он уходил к себе в спальню.
«Так-то, – подумала она, – он знает, что в письме, и снова выиграл эту битву, за что бы она ни велась, а я по-прежнему в потемках». Она вызвала горничную и поспешно распорядилась подавать обед как можно скорее – что-нибудь простое, что можно быстро приготовить, поскольку и она, и мистер Эшби устали и не очень голодны.
Когда доложили, что обед подан, и они сели за стол, поначалу ни один из них не мог найти слова, чтобы завязать беседу, но потом Эшби заговорил с напускной легкостью, что было еще тягостней, чем его молчание. «Какой же он усталый! Как он ужасно переутомлен!» – мысленно отметила Шарлотта, продолжая думать о своем, пока он болтал о муниципальной политике, авиации, выставке современной французской живописи, здоровье старой тетушки и необходимости провести автоматический телефон. «Господи, до чего же он устал!»
Когда обедали одни, они обычно, встав из-за стола, переходили в библиотеку. Шарлотта сворачивалась клубочком на диване со своим вязанием, а Кеннет усаживался в кресло под лампой и раскуривал трубку. Но в этот вечер, по молчаливому согласию, они не пошли в комнату, где произошел их странный разговор, а поднялись в гостиную Шарлотты.
Там они уселись у камина, и когда Кеннет отставил чашку с едва пригубленным кофе, Шарлотта спросила:
– Принести тебе трубку?
Он покачал головой.
– Нет, сегодня не хочется.
– Тебе нужно пораньше лечь, ты выглядишь ужасно усталым. Твоя контора перегружает тебя работой.
– Время от времени нас всех перегружают.
Она поднялась с дивана, подошла и встала перед ним с внезапной решимостью.
– Я не позволю, чтобы тебя, как раба, изматывали подобным образом. Это абсурдно. Я же вижу, ты болен. – Она склонилась и положила ладонь ему на лоб. – Бедный мой Кеннет! Приготовься к тому, что скоро я увезу тебя в долгий отпуск.
Он встревоженно поднял голову.
– В отпуск?
– Конечно. Разве ты не знал, что я хочу увезти тебя на Пасху? Через две недели мы отправляемся в месячное путешествие на одном из больших круизных пароходов. – Она склонилась еще ниже и приложила губы к его лбу. – Я тоже устала, Кеннет.
Казалось, он не обратил внимания на ее последние слова; сложив руки на коленях и чуть откинув голову назад, отстранившись от ее ласки, он поднял на нее тревожный взгляд.
– Опять? Дорогая моя, мы не можем. Я никак не могу уехать.
– Не понимаю, почему ты говоришь «опять», Кеннет; у нас в этом году еще не было полноценного отпуска.
– На Рождество мы провели неделю с детьми в деревне.
– Да, но на этот раз я имею в виду отпуск без детей, подальше от слуг, от дома. От всего привычного и утомительного. Твоя мать будет в восторге, если Джойс и Питер погостят у нее.
Он нахмурился и покачал головой.
– Нет, дорогая, я не могу оставить их с моей матерью.
– Почему, Кеннет, что за нелепость? Она их обожает. Ты без колебаний оставлял их с ней больше чем на два месяца, когда мы ездили в Вест-Индию.
Он глубоко вздохнул и неловко встал.
– То было другое дело.
– Другое? Почему?
– В тот раз я не сознавал… – Он осекся, как будто подбирая слова, затем продолжил: – Моя мать, как ты сказала, обожает детей. Но она не всегда достаточно благоразумна. Бабушки всегда портят внуков. А иногда она говорит в их присутствии, не подумав. – Он повернулся к жене с почти жалким, умоляющим видом. – Не проси меня, дорогая.
Шарлотта задумалась. Да, действительно, старшая миссис Эшби имела бесстрашный язык, но она была последней, кто хотя бы намеком сказал в присутствии внуков что бы то ни было, в чем даже самые придирчивые родители могли найти что-нибудь недозволенное. Сбитая с толку, Шарлотта взглянула на мужа.
– Я не понимаю.
Продолжая смотреть на нее тем же обеспокоенным умоляющим взглядом, он пробормотал:
– Не пытайся.
– Не пытаться – что?
– Не сейчас… пока нет. – Он поднял руки и сжал ими виски. – Неужели ты не видишь, что нет смысла настаивать? Я не могу уехать, как бы мне этого ни хотелось.
Шарлотта мрачно изучала его.
– Вопрос в том, хочешь ли ты этого на самом деле.
На миг он встретился с ней глазами, потом губы у него начали дрожать, и он сказал почти шепотом:
– Я хочу… всего, чего бы ты ни пожелала.
– И тем не менее…
– Не спрашивай. Я не могу уехать… не могу!
– Ты хочешь сказать, что не можешь уехать туда, где будешь недосягаем для этих писем!
Муж до этого стоял перед ней с неловким, неуверенным видом, но тут резко отвернулся и раза два прошел из конца в конец комнаты, склонив голову и уставившись в ковер.
Шарлотта почувствовала, как вместе с обидой внутри нее растет страх.
– Значит, так и есть, – сказала она. – Почему бы тебе не признать это? Ты не можешь без них жить.
Он продолжал нервно мерить шагами комнату, потом вдруг остановился, рухнул на стул и закрыл лицо руками. По тому, как содрогались его плечи, Шарлотта поняла, что он плачет. Она никогда не видела плачущего мужчину, если не считать своего отца, плакавшего после смерти ее матери, когда она была еще маленькой девочкой, и она до сих пор помнила, как испугалась тогда. Испугалась она и сейчас, почувствовав, что какая-то тайная рабская зависимость оттаскивает мужа от нее и что она должна приложить все свои силы, чтобы завоевать свободу для него и для себя.
– Кеннет… Кеннет! – умоляла она, встав перед ним на колени. – Послушай меня. Постарайся понять, что́ я сейчас переживаю. Это не сумасбродство, дорогой, поверь. Я бы никогда и внимания не обратила на эти письма, если бы не заметила, какое воздействие они на тебя производят. Вовсе не в моих правилах совать нос в чужие дела, и если бы эффект был другим – да, да, послушай меня – если бы я увидела, что эти письма делают тебя счастливым, что ты с нетерпением ждешь их, считаешь дни до прихода следующего письма, что тебе они нужны, что они дают тебе то, чего я дать не умею, что ж, Кеннет, не скажу, что это тоже не причинило бы мне страдание, но это было бы другое, и мне хватило бы мужества скрыть от тебя, что я испытываю, в надежде, что когда-нибудь ты почувствуешь ко мне то же, что чувствуешь к автору этих писем. Но что для меня совершенно непереносимо – это видеть, как ты боишься их, какие мучения они тебе доставляют, и тем не менее как ты не можешь без них жить и отказываешься уезжать, чтобы не пропустить очередное письмо. А может быть, – добавила она, и голос ее сорвался на обвинительный крик, – может, она тебе просто запрещает уезжать? Кеннет, ты должен мне ответить! Дело действительно в этом? В том, что она тебе запрещает уезжать со мной?
Не вставая с колен, она взяла его ладони и осторожно отвела их от его лица. Она стыдилась своей настойчивости, стыдилась того, что заставляет его открыть свое растерянное заплаканное лицо, и тем не менее была уверена, что щепетильность не должна останавливать ее. Глаза его были опущены, мышцы лица подергивались, она заставляла его страдать еще больше, чем страдала сама. Но это ее больше не сдерживало.
– Кеннет, это так? Она не позволяет нам ехать вместе?
Он по-прежнему молчал, не глядя на нее, и осознание поражения захлестнуло Шарлотту. В конце концов, подумала она, эта борьба была обречена на поражение.
– Можешь не отвечать, – сказала она, – вижу, что я права.
Она встала, но он притянул ее вниз снова и сжал ее ладони так крепко, что она почувствовала, как кольцо впивается в палец. В его хватке было что-то пугающее, конвульсивное, это был жест мужчины, понимающего, что он срывается в пропасть. Подняв голову, он смотрел в склоненное над ним лицо так, словно в нем заключалось его спасение.
– Конечно, мы поедем вместе. Поедем, куда ты захочешь, – сказал он тихим сбивчивым голосом, потом обнял ее, притянул к себе и прижался губами к ее губам.
– Сегодня ночью я буду спать, – сказала себе Шарлотта, но вместо этого почти до рассвета сидела у камина, прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся из спальни мужа. Он, во всяком случае, похоже, отдыхал после вечерних пертурбаций. Раза два она подкрадывалась к двери и в слабом свете, проникавшем с улицы через открытое окно, видела, как он, вытянувшись на кровати, спит тяжелым сном обессилевшего человека. «Он болен, – думала она, – он без сомнения болен. И дело не в переутомлении, а в этом таинственном преследовании».
Шарлотта вздохнула с облегчением: она выстояла в изматывающей борьбе, и победа осталась за нею – по крайней мере, на данный момент. Если бы только они могли уехать прямо сейчас – куда угодно! Она знала, что бесполезно просить его уехать до праздника, а между тем тайное влияние – относительно которого она по-прежнему оставалась в полном неведении – будет продолжать работать против нее, и ей придется вести эту борьбу заново день за днем, пока они не отправятся в путешествие. Зато после этого все переменится. Она ничуть не сомневалась, что сумеет освободить мужа от злых чар, как только увезет его далеко, под другие небеса, где он будет принадлежать только ей. Убаюканная этой мыслью, она тоже наконец уснула.
Проснулась она гораздо позже обычного, удивленная и раздосадованная тем, что проспала. Она любила утром спуститься и позавтракать вместе с мужем у камина в библиотеке, но, взглянув на часы, поняла, что он наверняка уже давно уехал на работу. Чтобы убедиться в этом, она выпрыгнула из постели и пошла в его комнату, та была пуста. Конечно же, он заглянул к ней перед уходом, увидел, что она еще спит, и не стал беспокоить. Она пожалела, что упустила возможность провести утро вместе с любимым человеком.
Шарлотта позвонила и, когда явилась горничная, спросила, ушел ли уже мистер Эшби. Да, с час тому назад, ответила служанка, и распорядился, чтобы никто не будил миссис Эшби и не пускал к ней детей, пока она сама не пошлет за ними… Да, он сам поднимался в детскую, чтобы отдать это распоряжение. Все это было довольно обычно, и Шарлотта даже сама едва ли поняла, почему она спросила:
– Никакого другого сообщения мистер Эшби не оставил?
Да, сказала горничная, оставил, она просит прощения, что забыла о нем. Уже когда выходил за дверь, он велел передать миссис Эшби, что собирается позаботиться о билетах и просит, чтобы она готовилась отплыть завтра.
Шарлотта эхом повторила:
– Завтра, – и села, продолжая недоверчиво смотреть на горничную. – Ты уверена, что он сказал именно «завтра»?
– О да, мадам, совершенно уверена. Как я могла забыть вам это передать?
– Неважно. Приготовь мне ванну, пожалуйста. – Шарлотта вскочила, помчалась в гардеробную и, усевшись перед зеркалом, чтобы причесаться, поймала себя на том, что поет, глядя на свое отражение. От сознания того, что одержала такую победу, она снова почувствовала себя совсем молодой. Та, другая женщина отодвинулась, превратившись в крапинку на горизонте, а эта, которая выдвинулась на первый план, отвечала ей из зеркала улыбкой губ и глаз. Он любит ее, внутренне ликовала она, любит ее так же страстно, как прежде. Он прочувствовал, как она страдает, и понял, что их счастье зависит от быстрого отъезда. После вчерашнего отчаянного барахтанья в тумане они снова обрели друг друга. Теперь природа того, что встало между ними, мало интересовала Шарлотту; она встретилась лицом к лицу с этим фантомом и развеяла его. «Весь секрет – в смелости! Если бы только любящие люди не боялись рискнуть своим счастьем и посмотреть прямо в глаза препятствию». Пока она зачесывала назад свои светлые пышные волосы, вокруг ее головы образовалось электрическое поле, и волосы приподнялись – как венец победителя. «Ну да, некоторые женщины знают, как управлять мужчинами, а некоторые – нет, и города берет только смелость!» – весело перефразировала она поговорку. Разумеется, выглядела она в этот момент прелестно.
Утро скользило мимо, как легкое суденышко по морю – тому самому морю, по которому они скоро будут мчаться на пароходе. Она заказала роскошный обед, проводила детей в школу, снесла с чердака чемоданы, обсудила с горничной, какие летние вещи брать с собой – потому что, разумеется, они поплывут к теплу и солнцу, – и задумалась: доставать ли фланелевые костюмы Кеннета из «камфорного хранилища». «Но как нелепо, – подумалось ей, – что я до сих пор не знаю, куда мы едем!» Она посмотрела на часы, увидела, что уже почти полдень, и решила позвонить мужу на работу. После небольшой заминки его секретарша сообщила, что мистер Эшби заглянул на минутку рано утром и почти сразу же снова ушел… О, большое спасибо, она позвонит попозже. Как скоро он должен вернуться? Этого секретарша не знала; уходя, он сказал, что торопится, потому что уезжает из города.
Уезжает из города! Шарлотта повесила трубку и села, уставившись в новую тьму. Зачем ему понадобилось уезжать из города? И куда? И почему он выбрал для этого самый неподходящий день – прямо накануне их запланированного отъезда? Ее начинало беспокоить дурное предчувствие. Конечно же, он поехал к той женщине – наверняка чтобы испросить у нее разрешения. Он был в полной ее власти, а Шарлотта оказалась настолько глупа, что уже увидела венец победителя у себя на голове. Она разразилась смехом, потом пересекла комнату и снова села перед зеркалом. Как же изменилось ее лицо! Улыбка на бледных губах казалась издевательством над радужным видением той, другой Шарлотты. Но постепенно, медленно румянец возвращался к ней. В конце концов, она имеет право претендовать на победу, поскольку муж делал то, чего хотела она, а не то, чего добивалась от него другая женщина. Было вполне естественно, учитывая его неожиданное решение уехать на следующий день, что ему надо было уладить кое-какие дела, в том числе по работе; и даже вовсе не обязательно, что его загадочное отсутствие объясняется визитом к автору писем. Он вполне мог просто отправиться к клиенту, который жил за городом. Конечно, в конторе ей ничего не скажут, секретарша даже ничтожной информацией об отсутствии мистера Эшби поделилась очень неохотно. А она тем временем продолжит свои радостные сборы в волнующем ожидании: вечером она узнает, на какой именно из Островов Блаженных[48] ее повезут.
Время шло, а вернее, мчалось в вихре приятных приготовлений. Наконец явление горничной, которая пришла задернуть шторы, оторвало Шарлотту от ее трудов, и она, к своему удивлению, обнаружила, что часы показывают пять. А она все еще не знала, куда они едут на следующий день! Она снова позвонила в контору, и ей сообщили, что мистера Эшби не было на работе с раннего утра. Она попросила пригласить к телефону его партнера, но у того тоже не оказалось никакой информации, потому что пригородный поезд, на котором он ездит, сегодня опоздал, и он приехал на работу, когда Эшби уже ушел. Шарлотта была совершенно сбита с толку и решила позвонить свекрови – несомненно, Кеннет перед месячным отъездом заехал к матери попрощаться. Уже тот факт, что дети – несмотря на его невнятные возражения – останутся с миссис Эшби, подсказывал, что он непременно должен был к ней заехать, чтобы решить некоторые вопросы. В другое время Шарлотта даже немного обиделась бы, что ее исключили из участников этой «конференции», но сейчас ничто не имело значения, кроме того, что она одержала победу: ее муж по-прежнему принадлежал ей, а не другой женщине. В приподнятом настроении она позвонила миссис Эшби, услышала ее приветливый голос и с ходу начала:
– Ну, удивили ли вас новости Кеннета? Что вы думаете о нашем побеге?
Не успела миссис Эшби произнести и слова, как Шарлотта уже знала ответ: миссис Эшби не видела сына, не получала от него никаких известий и не понимает, о чем говорит сноха. Шарлотта, потрясенная, не сразу смогла заговорить. «Тогда где же он?» – подумала она. Потом, очнувшись, объяснила миссис Эшби их скоропалительное решение и по мере рассказа собиралась с духом, к ней возвращалась уверенность в себе, уверенность в том, что ничего больше не сможет встать между нею и Кеннетом. Миссис Эшби восприняла новость спокойно и одобрительно. Она тоже считала, что у Кеннета переутомленный вид, и согласилась со снохой, что лучшее лекарство в таких случаях – перемена обстановки.
– Я всегда так радуюсь, когда он куда-нибудь ездит. Элси терпеть не могла путешествовать и всегда находила предлог, чтобы ему помешать. С тобой, слава богу, все по-другому.
Миссис Эшби даже не удивилась тому, что сын не нашел времени сообщить ей о своем отъезде. Наверняка он был в страшной спешке с того момента, как принял решение, но она не сомневалась, что он заглянет перед ужином. Пятиминутного разговора им хватило, чтобы все выяснить.
– Надеюсь, ты постепенно излечишь Кеннета от его мании обсуждать и обсуждать какой-нибудь вопрос без конца, хотя решить его можно дюжиной слов. Он никогда таким не был, и если он перенесет эту привычку в свою профессиональную деятельность, то очень скоро растеряет всех клиентов… Дорогая, если у тебя есть время, заскочи попозже на минутку, наверняка он объявится здесь, как раз когда ты придешь.
Ободряющий голос миссис Эшби еще звучал в тихой комнате, пока Шарлотта продолжала сборы.
Ближе к семи зазвонил телефон, и она бросилась к нему. Сейчас она все узнает! Но это была всего-навсего добросовестная секретарша, которая сообщила, что мистер Эшби не возвращался и не присылал никаких известий, и она решила, что перед закрытием конторы должна дать знать об этом миссис Эшби.
– О, большое спасибо. Все в порядке, – бодро проговорила Шарлотта и дрожащей рукой опустила трубку на рычаг. Но, может быть, к этому времени он объявился у своей матери, подумала она. Задвинув все ящики и закрыв шкафы, она надела шляпу, пальто и крикнула снизу в детскую, что идет к бабушке детей совсем ненадолго.
Миссис Эшби жила по соседству, и за то недолгое время, что Шарлотта шла до ее дома сквозь холодные весенние сумерки, каждую приближавшуюся фигуру она принимала за своего мужа. Но по дороге она его не встретила и, войдя в дом, застала свекровь одну. Кеннет не звонил и не приезжал. Старая миссис Эшби сидела у своего пылающего камина, в ее деятельных старых руках размеренно сверкали спицы, и само ее физическое присутствие придало Шарлотте уверенности. Да, конечно, странно, что Кеннет уехал на целый день, не поставив в известность ни одну из них, но, в конце концов, этого можно было ожидать. Загруженный работой адвокат держал в руках столько нитей, что любое неожиданное изменение планов требовало множества непредвиденных организационных урегулирований. Он мог поехать к кому-то из клиентов, живущих за городом, и там задержался; его мать вспомнила, как он говорил, что ведет связанное с бизнесом дело какого-то старого отшельника, живущего в Нью-Джерси, невероятно богатого, но слишком жадного, чтобы провести себе телефон. Очень вероятно, что Кеннет застрял у него.
Но Шарлотта чувствовала нарастающую нервозность. Когда миссис Эшби спросила, в котором часу они отбывают, она была вынуждена ответить, что не знает, что Кеннет просто передал ей, что собирается взять билеты, и, произнесенные вслух, эти слова снова заставили ее осознать странность сложившейся ситуации. Даже миссис Эшби признала, что это необычно, но тут же добавила, что это только лишь доказывает, в какой спешке он был.
– Но, мама, уже почти восемь часов! Он должен понимать, что мне необходима ясность в отношении нашего завтрашнего отъезда.
– Ну, возможно, пароход отчаливает только вечером. Бывает, что они до полуночи ждут прилива. Возможно, Кеннет на это рассчитывает. В конце концов, он человек рассудительный.
Шарлотта встала.
– Дело не в этом. С ним что-то происходит.
Миссис Эшби сняла очки и свернула вязание.
– Если ты позволишь себе воображать всякие ужасы…
– Неужели вы ничуть не волнуетесь?
– Я никогда не волнуюсь до тех пор, пока меня не вынуждают к этому обстоятельства. Пожалуйста, позвони горничной, чтобы подавали обед, дорогая. Ты останешься? Он наверняка заедет сюда по дороге домой.
Шарлотта позвонила домой. Нет, ответила служанка, мистер Эшби не приехал и не звонил. Она сообщит ему, как только он появится, что миссис Эшби обедает у его матери. Шарлотта прошла за свекровью в столовую и с пересохшим горлом сидела перед пустой тарелкой, между тем как миссис Эшби спокойно, по-деловому расправлялась с простой, но отлично приготовленной едой.
– Ты бы хоть немного поела, детка, а то станешь такой же, как Кеннет… Да, еще немного спаржи, пожалуйста, Джейн.
Она настояла на том, чтобы Шарлотта выпила рюмку шерри и съела хоть кусочек тоста, потом они вернулись в гостиную, где в камин уже были подложены новые дрова, а подушки в кресле миссис Эшби взбиты и расправлены. Как знакомо, по-домашнему уютно все это выглядело, а где-то там, снаружи, в таинственной неизвестности ночи скрывался ответ на догадки двух женщин – как неразличимая фигура, крадущаяся на крыльцо.
Наконец Шарлотта встала и сказала:
– Мне лучше пойти домой. Учитывая позднее время, Кеннет, конечно, поедет прямо туда.
Миссис Эшби снисходительно улыбнулась.
– Еще не так поздно, милая. Двум воробушкам много времени не понадобится на обед.
– Уже десятый час. – Шарлотта наклонилась, чтобы поцеловать ее. – И признаюсь, я просто не могу сидеть спокойно.
Миссис Эшби отодвинула в сторону вязание и положила руки на подлокотники кресла.
– Я иду с тобой, – сказала она, опираясь на подлокотники и вставая.
Шарлотта запротестовала: уже очень поздно, в этом нет необходимости, она сообщит, как только Кеннет приедет – но миссис Эшби уже позвонила горничной. Она чуть прихрамывала, и сейчас, ожидая, когда принесут ее одежду, стояла, опираясь на палку.
– Если объявится мистер Кеннет, скажи ему, что он найдет меня в своем собственном доме, – наказала она горничной, когда обе миссис Эшби садились в приехавшее по вызову такси. Всю короткую поездку Шарлотта мысленно благодарила Бога, что она сейчас не одна. В самом факте присутствия миссис Эшби были какая-то теплота и надежность, нечто, соответствовавшее ясности ее глаз и свежему цвету гладкой кожи. Когда такси подъехало к дому, она ободряюще похлопала Шарлотту по руке.
– Вот увидишь: там будет сообщение.
Шарлотта позвонила, дверь открылась, и они вошли. Сердце у Шарлотты билось взволнованно, уверенность ее свекрови начинала проникать и в нее.
– Вот увидишь, вот увидишь, – повторяла миссис Эшби.
Открывшая дверь горничная сказала: нет, мистер Эшби не приехал и никаких сообщений не присылал.
– Ты уверена, что у вас телефон работает? – спросила его мать. Горничная ответила, что полчаса назад работал, но она сейчас сходит проверит. Она исчезла, Шарлотта сняла шляпу и начала снимать пальто, когда ее взгляд упал на столик для корреспонденции. На нем лежал серый конверт с написанным бледными буквами именем ее мужа.
– О! – воскликнула она, вдруг осознав, что впервые за последние месяцы вошла в дом, не думая, ожидает ли на столике серый конверт.
– В чем дело, дорогая? – с удивленным видом спросила миссис Эшби.
Шарлотта не ответила. Она взяла конверт и стояла, впившись в него глазами, как будто хотела заставить свой взгляд проникнуть внутрь. Потом ей в голову пришла идея. Она повернулась и протянула конверт свекрови.
– Вам знаком этот почерк? – спросила она.
Миссис Эшби взяла письмо, другой рукой нащупала в кармане очки и, когда надела их, поднесла его поближе к свету.
– Как?! – вырвалось у нее, но она сразу же замолчала. Шарлотта заметила, что письмо слегка дрожит в ее обычно твердой руке. – Но оно адресовано Кеннету, – после значительной паузы тихо произнесла миссис Эшби. По ее тону можно было предположить, что вопрос снохи кажется ей немного нескромным.
– Да, но это не имеет значения, – произнесла Шарлотта с неожиданной решительностью. – Мне нужно знать, знаком ли вам этот почерк?
Миссис Эшби протянула ей конверт обратно и четко сказала:
– Нет.
Женщины зашли в библиотеку. Шарлотта зажгла электрический свет и закрыла дверь. Конверт она все еще держала в руке.
– Я собираюсь вскрыть его, – объявила она и поймала испуганный взгляд свекрови.
– Но, дорогая, это письмо адресовано не тебе. Милая, ты не можешь!..
– Как будто сейчас это меня хоть сколько-нибудь заботит! – Она продолжала сосредоточенно смотреть на миссис Эшби. – Это письмо может сказать мне, где Кеннет.
Глянцевый румянец на щеках миссис Эшби сменился бледностью, ее гладкие щеки увяли и сморщились.
– Каким образом? Почему ты думаешь… это невозможно…
Шарлотта не отводила взгляда от ее настороженного лица.
– Ах, так значит, вы знаете, чей это почерк, – вспыхнула она.
– Знаю почерк? Откуда? При обилии корреспонденции у моего сына… Что я знаю, так это… – Миссис Эшби оборвала себя и посмотрела на сноху умоляюще, почти робко.
Шарлотта схватила ее за запястье.
– Мама! Что вы знаете? Скажите мне! Вы должны!
– Что ничего хорошего не будет, если жена вскрывает письма мужа у него за спиной.
Слова ее прозвучали для раздраженного слуха Шарлотты так же плоско, как цитата из книги морализаторских аксиом. Она рассмеялась и отпустила руку свекрови.
– Это все? От этого письма не будет ничего хорошего, вскрою я его или нет. Я это знаю точно. – Ее руки, дрожавшие еще недавно, обрели твердость, как и ее голос. Она по-прежнему сосредоточенно смотрела в глаза миссис Эшби. – Это девятое письмо, подписанное одной и той же рукой. Они начали приходить Кеннету после нашей свадьбы. Всегда в таких же серых конвертах. Я считала их, потому что после каждого он выглядел как человек, испытавший страшный шок. Ему требовалось несколько часов, чтобы освободиться от их воздействия. Я говорила ему, что должна знать, от кого они, потому что они его убивают. Он не отвечал на мои вопросы, говорил, что не может сказать мне ничего об этих письмах, но вчера вечером пообещал уехать со мной – чтобы избавиться от них.
На нетвердых ногах миссис Эшби подошла к одному из кресел, села в него и низко опустила голову, что-то бормоча.
– Ну теперь вы понимаете?..
– Это он сказал тебе, что хочет уехать, чтобы избавиться от них?
– Да, он сказал – избавиться. Избавиться! Он так рыдал, что почти не мог говорить. Но я сказала ему, что знаю причину.
– А он что?
– Он обнял меня и ответил, что поедет, куда я захочу.
– О, слава Богу! – произнесла миссис Эшби. Наступила пауза. Миссис Эшби сидела, все так же опустив голову и не глядя на сноху. Наконец она подняла лицо и заговорила:
– Ты уверена, что их было целых девять?
– Абсолютно. Это – девятое. Я вела счет.
– И он отказался что-либо объяснять?
– Наотрез.
Губы у миссис Эшби побелели.
– Когда они начали приходить? Ты помнишь?
Шарлотта снова рассмеялась.
– Помню ли я? Первое письмо пришло в тот вечер, когда мы вернулись после медового месяца.
– И приходили все это время? – Миссис Эшби подняла голову и заговорила с внезапным приливом энергии:
– Тогда… да, вскрывай!
Слова прозвучали так неожиданно, что Шарлотта почувствовала, как кровь застучала в висках, и у нее снова задрожали руки. Она попробовала просунуть палец под клапан конверта, но он был так прочно заклеен, что ей пришлось подойти к письменному столу мужа и взять его нож для разрезания бумаги, сделанный из слоновой кости. Когда она в поисках ножа перебирала на столе знакомые предметы, к которым совсем недавно прикасались его руки, ее пронизал ледяной холод, исходящий обычно от личных вещей только что умершего человека. В гробовой тишине звук разрезаемой бумаги прозвучал как человеческий крик. Шарлотта достала из конверта лист бумаги и понесла его к свету.
– Ну? – затаив дыхание спросила миссис Эшби.
Шарлотта не двигалась и не отвечала. Склонившись над письмом и наморщив лоб, она все ближе подносила лист к свету. Должно быть, у нее затуманилось зрение или ее ослепило отражение света лампы от гладкой поверхности бумаги, потому что, как ни напрягала глаза, она могла различить только несколько бледных штрихов, настолько бледных и прерывистых, что они почти не поддавались расшифровке.
– Я ничего не могу разобрать, – сказала Шарлотта.
– Что ты имеешь в виду, дорогая?
– Почерк слишком неразборчивый… Постойте…
Она вернулась к письменному столу и, сев как можно ближе к настольной лампе Кеннета, стала смотреть на письмо через лупу. Она была уверена, что ее свекровь внимательно наблюдает за ней.
– Ну? – выдохнула миссис Эшби.
– Ничуть не яснее. Я не могу его прочесть.
– Ты хочешь сказать, что лист совершенно пустой?
– Нет, не совсем. На нем что-то написано. Не могу разобрать. Что-то вроде «мой…» о? и «приходи». Во всяком случае, похоже на «приходи».
Миссис Эшби резко встала. Лицо у нее еще больше побледнело. Она подошла к столу и, опершись на него обеими руками, глубоко вздохнула.
– Дай мне посмотреть, – сказала она. Казалось, что все это стоило ей огромных ненавистных усилий.
Шарлотта отметила, что ее бледность оказалась заразной. «Она знает!» – подумала она и подтолкнула письмо через стол. Ее свекровь молча склонила голову над ним, но не прикасалась к нему бледными сморщенными пальцами.
Шарлотта наблюдала за свекровью так же, как та наблюдала за ней, когда она пыталась прочесть письмо. Миссис Эшби пошарила в кармане, достала очки, надела их и еще ниже склонилась над письмом, как будто для того, чтобы не прикоснуться к нему ненароком. Свет лампы падал прямо на ее старческое лицо, и Шарлотта подумала: какие глубины неведомого могут скрываться за самыми чистыми и простодушными лицами. Она никогда не видела, чтобы лицо ее свекрови выражало что-нибудь, кроме простых и разумных эмоций – сердечность, удивление, доброе сочувствие, изредка вспышки здравого гнева. Сейчас оно выдавало страх и ненависть, презрение, скепсис и почти демонстративное пренебрежение. Как будто воюющие внутри нее сущности искажали ее лицо, стараясь придать ему сходство с собой. Наконец она подняла голову.
– Не могу… не могу, – сказала она голосом расстроенного ребенка.
– Вы тоже ничего не разобрали?
Она покачала головой, и Шарлотта увидела две слезинки, скатившиеся по ее щекам.
– Как бы ни был знаком вам этот почерк? – не сдавалась Шарлотта. У нее подергивались губы.
Миссис Эшби не приняла вызов.
– Я не могу ничего разобрать – ничего.
– Но почерк-то вам знаком?
Миссис Эшби робко подняла голову, ее настороженный взгляд украдкой скользнул по тихой знакомой комнате.
– Откуда? Просто я сначала испугалась…
– Испугались сходства?
– Ну мне показалось…
– Лучше вам сказать правду, мама! Вы с первого взгляда поняли, что это ее почерк?
– О дорогая, подожди… подожди…
– Подождать чего?
Глаза миссис Эшби, медленно миновав Шарлотту, смотрели на белую стену позади письменного стола ее сына.
Проследив за ее взглядом, Шарлотта разразилась резким осуждающим смехом.
– Мне не нужно больше ничего ждать! Вы только что мне ответили! Ведь вы смотрите именно на то место, где раньше висел ее портрет.
Миссис Эшби предупреждающе подняла руку.
– Тс-с.
– О, не думаете ли вы, что меня еще что-то способно испугать? – выкрикнула Шарлотта.
Ее свекровь все еще опиралась на стол. Ее губы жалобно шевелились.
– Мы просто сходим с ума, мы обе. Мы же точно знаем, что такое невозможно.
Сноха взглянула на нее жалостливым взглядом.
– Теперь я знаю, что возможно все.
– Даже это?
– Да, именно это.
– Но в этом письме, в конце концов, ничего, собственно, нет.
– Для него, возможно, было бы. Откуда нам знать? Помню, однажды он мне сказал, что если ты хорошо знаешь почерк, то самый бледный штрих в нем тебе понятен. Теперь я понимаю, что он имел в виду. Он хорошо знал этот почерк.
– Но те несколько штрихов, которые я различила, такие бледные. Это письмо никто никогда не сможет прочесть.
Шарлотта снова рассмеялась.
– Полагаю, у призраков все бледное, – ответила она резко.
– О дитя мое… дитя мое… не говори так!
– Почему? Если даже голая стена кричит об этом. Какое значение имеет то, что ее письма нечитаемы для вас или для меня? Вы же видите ее лицо на этой пустой стене, почему он не мог бы читать ее письма на пустых страницах? Неужели вы не осознаете, что она в этом доме везде и что она ближе к нему, потому что остальные ее не видят?
Шарлотта опустилась в кресло и закрыла лицо руками. Лихорадочные рыдания сотрясали ее с ног до головы. Наконец прикосновение к плечу заставило ее поднять голову, и она увидела склонившуюся над ней свекровь. Казалось, что лицо миссис Эшби стало еще меньше и истощенней, однако к ней вернулся ее обычный спокойный взгляд. И сквозь всю свою жгучую боль Шарлотта ощутила воздействие ее твердого духа.
– Завтра. Завтра. Вот увидишь. Завтра всему этому найдется объяснение.
Шарлотта перебила ее:
– Объяснение? Интересно, кто же нам его предоставит?
Миссис Эшби героически выпрямилась и громким голосом выкрикнула:
– Сам Кеннет! – Шарлотта ничего не ответила, поэтому миссис Эшби продолжила: – Но пока мы должны действовать. Надо уведомить полицию. Сейчас же, без малейшего промедления. Мы должны сделать все… Все!
Шарлотта медленно, скованно встала. У нее свело суставы, как у старухи.
– Конечно, как если бы мы думали, что это поможет.
Миссис Эшби решительно воскликнула:
– Да!
Шарлотта пошла к телефону и сняла трубку.