Какой бы странной и необъяснимой ни была эта история, на поверхностный взгляд она казалась довольно простой – во всяком случае, тогда; но по прошествии лет и в силу того, что не было ни одного свидетеля случившегося, за исключением самой Сары Клейберн, рассказы о ней стали настолько преувеличенными, а зачастую до смешного неточными, что представляется необходимым, чтобы кто-нибудь, имевший отношение к делу, хотя и не присутствовавший лично – повторяю, когда это случилось, моя кузина была (или думала, что была) совершенно одна в своем доме, – зафиксировал на бумаге те немногие факты, которые можно считать достоверными.

В те времена я часто бывала в Уайтгейтсе (так называлась усадьба с момента ее основания), в том числе незадолго до и практически сразу после странных событий, случившихся в течение полутора суток. Джим Клейберн и его вдова были моими двоюродными братом и сестрой, с которыми я к тому же тесно дружила, поэтому обе семьи решили, что я лучше, чем кто-либо другой, смогу докопаться до фактов, если это можно назвать фактами и если кто-нибудь в состоянии до них докопаться. Таким образом, я записала, насколько сумела ясно, суть наших разговоров с кузиной Сарой – признаюсь, немногочисленных, поскольку она далеко не всегда была готова говорить о том, что случилось во время тех загадочных выходных.

Недавно я прочла в книге одного модного эссеиста, что привидения покинули дома, когда в них пришло электричество. Какой вздор! Писатель, хоть и любит поплескаться – в литературном смысле – в сверхъестественном, не приблизился даже к порогу этой темы. Если бы мне предложили в качестве чтения, от которого мороз по коже подирает, на выбор историю о замке с высокими башнями, охраняемом звенящими цепями безголовыми призраками жертв, или об уютном загородном доме с холодильником и центральным отоплением, в котором, сто́ит в него войти, тебе сразу делается не по себе, я бы выбрала второе. И кстати: замечали ли вы, что обычно призраков видят не легковозбудимые натуры с богатым воображением, а спокойные, рациональные люди, которые в них не верят, но в шутку всегда выражают готовность познакомиться с одним из них. Так вот, это как раз случай Сары Клейберн с ее домом. Дом, несмотря на свой почтенный возраст – исчисляемый, думаю, года от 1780-го, – был просторным, светлым, полным воздуха, с высокими потолками, с электричеством, центральным отоплением и всеми современными удобствами; и хозяйка была под стать своему дому. В любом случае эта история – не совсем о привидениях, а аналогию я притянула лишь для того, чтобы показать, какого типа женщиной была моя кузина и как неожиданно то, что случившееся в Уайтгейтсе случилось именно там и именно с нею.

Когда Джим Клейберн умер, все родственники думали, что, поскольку детей у пары не было, вдова откажется жить в Уайтгейтсе и переедет в Нью-Йорк или Бостон: принадлежа к старинному колониальному роду, имея много родных и друзей, она была бы встречена со всем гостеприимством в любом из этих городов. Но Сара Клейберн редко поступала так, как от нее ожидали, и в данном случае сделала прямо противоположное тому, что ей прочили: она осталась в Уайтгейтсе.

– Что? Повернуться спиной к старому доброму дому, оторваться от всех фамильных корней, уехать, подвесить себя, словно канарейку в клетке, в квартире одного из этих новых небоскребов на Лексингтон-авеню и променять на пучок мокрицы и каракатицу добрую коннектикутскую баранину? Нет уж, спасибо. Это мой дом, и тут я останусь, пока мои душеприказчики не передадут его ближайшему родственнику Джима – этому бестолковому толстяку Пресли… Давай не будем о нем. Скажу лишь одно: пока это будет в моих силах, я его сюда не пущу.

И не пустила! Едва перевалив за пятьдесят к моменту смерти мужа и будучи женщиной мускулистой и решительной, она составляла более чем успешную конкуренцию ожиревшему Пресли и несколько лет спустя присутствовала на его похоронах, в безупречном трауре, с легкой усмешкой, которую скрывала черная вуаль.

Уайтгейтс был приятным, гостеприимным на вид домом, стоявшим на возвышенности над величественными излучинами реки Коннектикут; однако находился он в пяти или шести милях от Норрингтона, ближайшего города, и его местоположение современным слугам могло казаться отдаленным и «глухим». К счастью, от свекрови Саре Клейберн достались двое или трое старых надежных помощников, которые были такой же частью семейных традиций, как крыша, под которой они жили, и я никогда не слышала от Сары жалоб на какие бы то ни было неурядицы в домашних делах.

В колониальные времена дом был квадратным, с четырьмя просторными комнатами на первом этаже. Холл с дубовым полом разделял их, кухонное пространство, как обычно, находилось в глубине, а под крышей – чудесная мансарда. Но, когда мода на «колониальный» стиль начала возрождаться в начале восьмидесятых, дед и бабушка Джима сделали две пристройки под прямыми углами к южному фасаду, превратив бывший «круг» перед парадной дверью в огороженный с трех сторон двор с ухоженным газоном и огромным вязом посередине. Таким образом дом преобразился во вместительное жилище для трех последних поколений Клейбернов, которые охотно принимали в нем гостей. Но архитектор проявил уважение к стилю старого дома, и пристройки, сделав его более удобным, ничуть не изменили его простоты. Семье принадлежали обширные земли вокруг, и Джим так же, как до него его предки, возделывал их – не без выгоды, он был уважаемым человеком и играл значительную роль в местной политике. Всегда считалось, что Клейберны «оказывают благотворное влияние» на жизнь округа, и горожане обрадовались, узнав, что Сара не собирается покидать свой дом; «Хотя зимой ей наверняка будет одиноко там, на вершине холма», – замечали они по мере того, как дни становились короче и снег накапливался сугробами между четырьмя рядами вязов, окружавших общинный выгон.

Итак, если я дала вам достаточно ясное представление об Уайтгейтсе и Клейбернах, которые, под стать своему дому, излучали спокойную уверенность и чувство собственного достоинства, то я отступаю в тень и начинаю рассказывать историю, не теми словами, которыми рассказывала мне ее кузина, потому что ее рассказ был слишком сумбурным и отрывочным, а так, как я постепенно выстроила ее из ее полуоткровений и боязливых умолчаний. Если описываемые события действительно имели место – а судить об этом я предоставляю вам самим, – то происходить они должны были следующим образом…

I

Утро выдалось холодным, с ветром и мокрым снегом, хотя был еще лишь последний день октября, но после ланча водянистое солнце ненадолго показалось из-за низких клочковатых облаков и соблазнило Сару Клейберн на прогулку. Сара была завзятой любительницей пешеходных прогулок и в это время года обычно проходила три-четыре мили по дороге вдоль долины и возвращалась через лес Шейкера. Завершив свой обычный маршрут, она вышла на главную аллею, ведущую к дому, и нагнала скромно одетую женщину, шедшую в том же направлении. Если бы аллея не была такой безлюдной – в конце осеннего дня на ней редко бывали пешеходы, – миссис Клейберн могла не обратить внимания на женщину, поскольку та была во всех отношениях неприметной, но, поравнявшись с ней, моя кузина удивилась тому, что не знает ее, хотя хозяйка Уайтгейтса гордилась тем, что знает, по крайней мере в лицо, большинство своих соседей в округе. Было уже почти темно, и лицо незнакомки едва просматривалось, но миссис Клейберн сказала мне, что та запомнилась ей как женщина средних лет, простая и довольно бледная.

Миссис Клейберн поздоровалась с ней и спросила:

– Вы идете в этот дом?

– Да, мэм, – ответила женщина с произношением, которое в старое время в Коннектикутской долине назвали бы «иностранным», но для уха современного коннектикутца, привыкшего к разнообразию наречий, он остался бы незамеченным.

– Нет, я не могу сказать, откуда она пришла, – всегда впоследствии говорила Сара. – Но что показалось мне странным, так это то, что я ее не знала.

Она вежливо спросила женщину, что ей нужно в доме, и та ответила: «Повидать одну из девушек», что было вполне естественно, так что миссис Клейберн, кивнув, свернула с аллеи в нижнюю часть сада. И больше она ни в тот день, ни после не видела этой женщины – до определенного момента. К тому же полчаса спустя произошло событие, которое полностью вытеснило незнакомку из ее памяти. Легкой походкой приближаясь к дому, миссис Клейберн, бодрая и свежая, поскользнулась на замерзшей луже, подвернула лодыжку и не смогла встать.

Прайс, дворецкий, и горничная Агнес, суровая старая шотландка, доставшиеся Саре в наследство от свекрови, разумеется, знали, что делать. В два счета они уложили хозяйку на кушетку и вызвали доктора Селгроува из Норрингтона. Тот, прибыв немедленно, велел перенести миссис Клейберн в постель, провел осмотр, наложил повязку, но выразил опасение, что это мог быть перелом. Тем не менее он сказал, что если больная поклянется, что не будет вставать с постели и даже менять положение травмированной ноги, он избавит ее от такой неприятности, как наложение гипса. Миссис Клейберн поспешно согласилась, поскольку врач предупредил, что любое опрометчивое движение приведет к увеличению срока ее неподвижности. Для ее энергичной бойкой натуры такая перспектива была бы тяжким испытанием, и она сердилась на себя за неуклюжесть. Но что случилось, то случилось, она тут же решила воспользоваться шансом, чтобы просмотреть счета и разобрать накопившуюся корреспонденцию, и покорно устроилась в кровати.

– Вы не много потеряете, если останетесь на несколько дней в постели. Там начинается снегопад, и, похоже, это надолго, – глянув в окно, заметил врач, собиравший свои принадлежности. – Такой ранний снег в наших краях редкость, но рано или поздно зима все равно приходит, – философски изрек он. Уже дойдя до двери, он обернулся и добавил: – Не хотите, чтобы я прислал вам сиделку из Норрингтона? Не для того, чтобы делать какие-то процедуры, до следующего моего визита ничего, собственно, делать и не надо, но когда дороги заваливает снегом, это место становится изолированным и безлюдным, и я подумал: может быть…

Сара Клейберн рассмеялась.

– Безлюдным? Это с моими-то старыми слугами? Вы забыли, сколько зим я провела здесь с ними. Двое из них были со мной еще во времена моей свекрови.

– Это так, – согласился врач. – В этом отношении вам повезло гораздо больше, чем другим. Так, давайте прикинем. Сегодня суббота. Чтобы сделать рентген, нужно дождаться, когда спадет воспаление. В понедельник утром я буду здесь с рентгенологом. Если понадоблюсь раньше, звоните.

И он уехал.

II

Поначалу нога болела не сильно, но ближе к рассвету боль стала заметно усиливаться. Миссис Клейнберн, как большинство здоровых и активных людей, болеть не умела. Не привыкшая к боли, она не знала, как ее терпеть; бессонные часы, проведенные без движения, казались нескончаемыми. Агнес, прежде чем уйти к себе, сделала все что возможно, чтобы ей было удобно. Поставила кувшин с лимонадом так, чтобы она могла легко до него дотянуться, и даже (впоследствии миссис Клейберн это казалось странным) принесла поднос с сэндвичами и термос с чаем – «на случай, если вы проголодаетесь ночью, мадам».

– Спасибо, но я никогда не хочу есть ночью, а сегодня тем более не захочу. Только пить. Мне кажется, что у меня температура.

– Вот как раз для этого лимонад, мадам.

– Это хорошо, а остальное унеси, пожалуйста. (Сара ненавидела, когда в ее комнате стояла ненужная еда, создавая неопрятный вид.)

– Слушаюсь, мадам. Только вы могли бы…

– Пожалуйста, унеси, – раздраженно повторила миссис Клейберн.

– Слушаюсь, мадам.

Однако когда Агнес выходила, ее хозяйка услыхала, как она тихонько поставила поднос на столик за ширмой, прикрывавшей дверь.

«Вот упрямая гусыня!» – подумала миссис Клейберн, тем не менее тронутая заботливостью старушки.

Сон, уйдя, так и не вернулся, и долгие ночные часы, казалось, текли все медленней и медленней. Как же поздно светает в ноябре!

– Если бы еще можно было двигать ногой, – проворчала она.

Лежа неподвижно, она прислушивалась: вот-вот должны были послышаться шаги слуг. В Уайтгейтсе вставали рано, и хозяйка подавала тому пример. Теперь уж скоро придет одна из горничных. Ее подмывало позвонить Агнес, но она сдержалась: Агнес поздно легла вчера, а сегодня воскресенье, когда прислуге разрешалось поспать чуть подольше. «Глупо было с моей стороны не позволить Агнес оставить чай возле кровати, как она хотела. Интересно, смогу я встать и взять его?» Но она вспомнила предупреждение врача и не решилась ослушаться. Все что угодно, только не продление этого заточения…

О, вот и часы на конюшне бьют. Как громко разносится их бой в снежном безмолвии! Раз… два… три… четыре… пять…

Как? Еще только пять? Еще три часа с четвертью до того, как повернется дверная ручка… Чуть позже она тревожно задремала.

Ее заставил очнуться еще какой-то звук. Снова конюшенные часы. Она прислушалась. Но комната была погружена в тишину и непроглядную темноту. Часы пробили еще только шесть… Она подумала, не почитать ли ей стихи, чтобы усыпить себя, но к поэзии она обращалась редко и стихов наизусть не знала; а поскольку у нее был естественный крепкий сон, она не могла припомнить и никаких других обычных приемов против бессонницы. Теперь вся нога у нее налилась свинцом. Повязка сделалась ужасно тугой – должно быть, лодыжка распухла. Она лежала, уставившись в темное окно в ожидании первых признаков рассвета. Наконец сквозь щели в ставнях просочилось бледное свечение. Предметы, находившиеся между кроватью и окном, один за другим начали обретать сначала очертания, потом объем, и казалось, что они потихоньку, украдкой перегруппируются после бог знает каких тайных ночных перемещений. Кто из тех, кому доводилось жить в старом доме, поверит, будто мебель в нем всю ночь остается на своих местах? Миссис Клейберн почти убедила себя, что видела, как маленький столик на изящных тонких ножках поспешно скользнул на свое место.

«Он знает, что сейчас придет Агнес, вот и испугался», – пришла ей в голову чудна́я мысль. Видно, тяжелая ночь дала волю ее воображению, потому что подобный вздор насчет мебели никогда прежде ей в голову не приходил…

Наконец, спустя еще какое-то мучительное время, пробило восемь. Осталось четверть часа. Она неотрывно следила за стрелкой, медленно двигавшейся по циферблату маленьких часов у нее на тумбочке. Десять минут… остается еще пять… всего пять! Агнес была пунктуальна, как секундомер… через две минуты она явится. Но прошло две минуты, а ее не было. Бедная Агнес, она была такой бледной и усталой вчера вечером. Наверняка проспала. А может, захворала? Тогда она пошлет вместо себя горничную-уборщицу. Миссис Клейберн ждала.

Она прождала полчаса, потом дотянулась до звонка в изголовье кровати. Бедная старушка Агнес, твоей хозяйке очень неловко будить тебя. Но Агнес не появилась и теперь, и, дав ей достаточно времени, миссис Клейберн позвонила снова, уже с некоторым нетерпением. Позвонила раз, другой, третий – никто так и не пришел.

Она опять немного подождала, потом сказала себе: «Наверное, что-то с электричеством». Это можно было проверить, включив ночник, находившийся тут же, на прикроватной тумбочке. (Как разумно оборудована комната всеми необходимыми приспособлениями!). Она включила ночник, но свет не зажегся. Значит, электричества нет, а сегодня воскресенье, так что до следующего утра ничего нельзя будет сделать. Если только дело не в перегоревшей пробке, с этим Прайс справится сам. Ну теперь уже с минуты на минуту кто-нибудь точно к ней придет.

Только в девять часов она осознала, что в доме случилось нечто необычное и странное. Ее стало одолевать какое-то нервное предчувствие, но она была не из тех, кто поддается дурным предчувствиям. Если бы телефон стоял у нее в спальне, а не на лестничной площадке! Она мысленно измерила расстояние до него, вспомнила предостережение доктора Селгроува и попыталась оценить, выдержит ли ее сломанная лодыжка такое путешествие. Перспектива быть закованной в гипс пугала ее, но ей во что бы то ни стало нужно было добраться до телефона.

Она закуталась в домашний халат, отыскала трость и, перенося на нее всю тяжесть тела, добрела до двери. Бдительная Агнес затворяла и запирала ставни на замок в ее комнате, так что в ней и сейчас было не светлее, чем на рассвете. Но в коридоре холодная белизна снежного утра за окнами выглядела почти успокоительно. Таинственное и страшное ассоциируется с темнотой, но снова приходит благотворный дневной свет и изгоняет их. Миссис Клейберн осмотрелась и прислушалась. Тишина. Глубокая, как ночью, тишина царила при свете дня в доме, где предположительно должны были шмыгать туда-сюда пятеро слуг по всяким домашним делам. Это было действительно странно… Она выглянула в окно, надеясь увидеть кого-нибудь во дворе или на подъездной аллее. Но нигде никого не было, хозяином всего пространства стал снег – тихий нетронутый снег. Он продолжал падать планомерно, и многослойный покров пушистого белого бархата поглощал все звуки внешнего мира и усугублял тишину. Беззвучный мир… люди часто сетуют на шум, но уверены ли они, что тишина – это то, что им нужно? Пусть бы они сначала пожили в уединенном сельском доме в ноябрьский снегопад!

Она заковыляла по коридору к телефону и, снимая трубку, заметила, что у нее дрожит рука.

Сначала она набрала буфетную – никто не ответил. Она позвонила еще раз – снова тишина! Казалось, что она накапливалась, как снег на крыше и в канавах. Тишина. Много ли знакомых ей людей имели хоть какое-то представление о том, что такое настоящая тишина и как громко она звучит, если хорошенько прислушаться к ней?

Миссис Клейберн подождала еще, потом позвонила в «Центральную». Никакого ответа. Она перезванивала три раза. Потом снова набрала буфетную… Значит, телефонная связь тоже прервана, как и подача электричества. Кто же это старается отрезать ее от внешнего мира? Сердце у нее стучало, словно молот. К счастью, возле телефона стоял стул, и она села, чтобы набраться сил – а может, храбрости?

Агнес и вторая горничная спали в соседнем крыле. Конечно же, она сумеет туда добраться, когда соберется с духом. А хватит ли ей духа?.. Да, разумеется, хватит. Ее всегда считали смелой женщиной, она и сама так думала. Но эта тишина…

Вдруг ей пришло в голову, что из окна соседней ванной комнаты можно увидеть кухонную печную трубу. В это время из нее должен идти дым; если дым идет, ей будет не так страшно двигаться дальше. Она добралась до ванной и, выглянув в окно, увидела, что дыма нет. Ощущение покинутости стало еще острей. Что бы там, внизу, ни случилось, это было до того времени, когда начинается работа по дому. Кухарка не успела еще разжечь огонь, а другие слуги – приступить к своим обязанностям. Сара опустилась на ближний стул, изо всех сил стараясь побороть страх. Какие еще открытия ждут ее, если она продолжит свое расследование?

Боль в щиколотке сильно затрудняла передвижения, но теперь она воспринимала ее лишь как помеху для быстрой ходьбы. Неважно, каких физических страданий это будет ей стоить, она должна выяснить, что происходит внизу… или уже произошло. Но прежде всего она пойдет в комнату горничной, и если та окажется пустой – что ж, придется ей каким-то образом самой преодолеть спуск по лестнице.

Она захромала по коридору и в какой-то момент, чтобы удержать равновесие, оперлась рукой на радиатор. Он был холодным как лед. Однако в этом благоустроенном доме зимой никогда не отключали отопление, хотя ночами немного снижали температуру, так что к восьми утра в комнатах было умеренно тепло. Ледяной холод труб напугал ее. За отоплением следил шофер, значит, он тоже замешан в этой мистической истории, в чем бы она ни состояла, как и остальные слуги? Но это лишь делало происходящее еще более загадочным.

III

У двери комнаты Агнес миссис Клейберн замешкалась, потом все же постучала. Ответа она не ожидала, его и не последовало. Она открыла дверь и вошла. В комнате было темно и очень холодно. Подойдя к окну, она, толкнув, распахнула ставни, потом медленно обозрела комнату, немного опасаясь того, что может увидеть. Комната была пустой, но что напугало ее больше, чем пустота, так это царивший в ней безупречный, идеальный порядок. Никаких признаков того, что кто-то здесь недавно одевался или прошлым вечером раздевался. И в кровати, судя по всему, никто не спал.

Миссис Клейберн на минуту прислонилась к стене, потом пересекла комнату и открыла платяной шкаф. В нем Агнес хранила свои платья, и сейчас они висели аккуратно в ряд. На верхней полке лежало несколько вышедших из моды шляп Агнес, переделанных из старых шляп ее хозяйки. Знавшая их все миссис Клейберн пробежалась по ним взглядом и заметила, что одной не хватает. Не было в шкафу также теплого зимнего пальто, которое она подарила Агнес предыдущей зимой.

Значит, Агнес ушла, безусловно, прошлым вечером, поскольку постель была нетронута и умывальные принадлежности оставались на месте. Обычно после наступления темноты Агнес и шагу за порог не делала. Женщина, которая презирала кино так же, как радио, и которую невозможно было убедить, что невинные развлечения – необходимая часть жизни, покинула дом зимней снежной ночью, зная, что ее хозяйка лежит, прикованная к постели, страдающая и беспомощная?! Почему она ушла и куда? Интересно, когда она раздевала миссис Клейберн вчера вечером, выслушивая ее распоряжения и стараясь устроить ее поудобней, планировала ли она уже свой таинственный ночной побег? Или нечто – таинственное и страшное Нечто, к которому она все еще пыталась подобрать ключик, – случилось позже вечером и заставило ее горничную спуститься вниз, а потом погнало прочь из дома в эту ненастную ночь? Может быть, кто-то из мужчин, живших над гаражом – шофер или садовник, – внезапно заболел и кто-нибудь прибежал в дом за Агнес? Да, это могло бы послужить объяснением… Хотя все равно многое остается загадкой.

Рядом с комнатой Агнес была бельевая, а за ней – дверь в комнату другой горничной. Миссис Клейберн подошла к ней и постучала.

– Мэри!

Никто не ответил, и она вошла. Эта комната пребывала в таком же безупречном порядке, как комната ее личной горничной, кровать тут тоже была не разобрана – и никаких признаков того, что кто-то здесь раздевался или одевался. Нет сомнений, что женщины ушли вместе – но куда?

Холодная безответная тишина все больше и больше тяготила миссис Клейберн. Она никогда не считала свой дом большим, но сейчас, в зимнем свете, отражавшем белизну снега, он казался необъятным и полным зловещих углов, в которые страшно было заглядывать.

За комнатой горничной находилась черная лестница. Это был ближайший путь вниз, а ведь каждый лишний шаг причинял миссис Клейберн все бо́льшую боль, тем не менее она решила пойти назад, по всему коридору, и спуститься по парадной лестнице. Она сама не знала, почему так делает, но чувствовала, что в данный момент следует не руководствоваться здравым смыслом, а положиться на интуицию.

Не раз она одна обходила нижний этаж в предрассветные часы в поисках источника какого-нибудь необычного шума, но теперь ее пугали не шумы, а безжалостная, враждебная тишина и ощущение, будто дом и средь бела дня хранит свою ночную тайну и наблюдает за Сарой так же, как она наблюдает за ним, будто, входя в эти пустые идеально прибранные комнаты, она, возможно, тревожит некую невидимую конфабуляцию[52], в которую существам из плоти и крови лучше не вторгаться.

Широкая дубовая лестница была превосходно отполированной и такой скользкой, что миссис Клейберн пришлось вцепиться в перила и сходить осторожно, приставным шагом. Когда она спустилась, оказалось, что тишина спустилась вместе с ней, став еще более тягостной, густой и полновластной. Саре казалось, что она слышит позади себя ее мягкие шаги в такт своим. Эта тишина обладала свойством, какого она никогда ранее ни в какой тишине не ощущала – как будто это было не просто отсутствие звуков, тонкий барьер между ухом и рокотом жизни за ним, а непроницаемая субстанция, поглощавшая всю жизнь и всяческое движение во всем мире.

Да, вот от чего мороз подирал Сару по коже: от ощущения, что эта тишина не имеет предела, что за нею ничего нет. К этому времени она добралась до подножия лестницы и ковыляла через холл в гостиную. Что бы она там ни нашла, это будет нечто безжизненное и бессловесное – в этом она не сомневалась, – но что это будет? Тела ее мертвых слуг, угробленных каким-то маньяком-убийцей? А что, если теперь настала ее очередь, и он ждет ее за тяжелой шторой комнаты, в которую она сейчас войдет? Что ж, она должна все выяснить – встретиться лицом к лицу с тем, что ее там ожидает. Ею двигала не храбрость – последние капли храбрости уже вытекли из нее, – просто все что угодно было лучше, чем остаться взаперти в этом занесенном снегом доме, не зная, одна она в нем или нет. «Я должна это выяснить, я должна это выяснить», – безо всякого смысла твердила она себе нараспев.

Холодный внешний свет заливал гостиную. Ставни были не закрыты и шторы раздернуты. Миссис Клейберн огляделась. Комната была пуста, все стулья – на своих обычных местах. Ее кресло придвинуто поближе к камину, в холодной топке – горка пепла, у этого очага она грелась перед тем, как отправиться на свою злосчастную прогулку. Даже ее пустая чашка из-под кофе стояла на столе возле кресла. Очевидно, что слуги не заходили сюда с тех пор, как она покинула комнату накануне после ланча. И вдруг она почувствовала уверенность, что таким же, какой она нашла гостиную, будет и весь остальной дом – холодным, прибранным и… пустым. Она не найдет ничего и никого. Она больше не боялась обычных человеческих опасностей, которые скрывались в безмолвных пространствах впереди нее. Она знала, что осталась совершенно одна под крышей своего дома. Чтобы дать передышку лодыжке, она присела и медленно огляделась вокруг.

Было еще много комнат, которые следовало посетить, и она была твердо намерена обойти их все, хотя знала наперед, что они не помогут ей найти ответы на ее вопросы. Знала она это, похоже, исходя из характера тишины, обволакивавшей ее. Нигде не было в ней ни разрыва, ни даже тончайшей трещинки – только холодное постоянство, как у снега, по-прежнему размеренно падавшего за окном.

Сара понятия не имела, как долго она просидела, прежде чем сумела заставить себя продолжить свою инспекцию. Она уже не чувствовала боли в лодыжке, но помнила, что не должна опираться на травмированную ногу, поэтому двигалась очень медленно, на каждом шагу опираясь не только на трость, но и на попадавшуюся под руку мебель. На нижнем этаже все ставни были открыты и шторы раздернуты, и при свете она, не встречая препятствий, продвигалась из одной комнаты в другую: библиотека, ее утренняя гостиная, столовая… Во всех мебель стояла на своих местах. В столовой стол с предыдущего вечера оставался накрытым для обеда, канделябры с незажженными свечами отражались в полированной столешнице красного дерева. Сара не принадлежала к тем женщинам, которые, оставаясь одни, довольствовались яйцом-пашот, поданным на подносе. Она всегда спускалась в столовую и обедала, как она выражалась, «цивилизованно».

Осталось наведаться в служебные помещения. Из столовой она вошла в буфетную; там тоже все было в безупречном порядке. Открыв дверь, она бросила взгляд вдоль заднего коридора, пол которого был гладко покрыт линолеумом. Глубокая тишина сопровождала ее, Сара по-прежнему ощущала ее настороженное присутствие – словно была ее пленницей и могла наброситься на нее, пытаясь совершить побег. Она похромала дальше, на кухню, которая, она не сомневалась, тоже была пустой и безупречно чистой, но Сара должна была увидеть это своими глазами.

В коридоре она ненадолго присела в оконной нише. «Прямо “Мэри Селеста”[53], только на terra firma[54], – подумала она, вспомнив так и не разгаданную морскую тайну времен своего детства. – Никто так никогда и не узнал, что случилось на борту “Мэри Селесты”. И возможно, никто никогда не узнает, что случилось здесь. Даже я».

При этой мысли ее скрытый страх, казалось, приобрел иное качество: как будто ледяная жидкость заструилась по ее венам, собираясь в запруду вокруг сердца. Она поняла, что, как и большинство знакомых ей людей, никогда прежде не знала, что такое настоящий страх, ибо это ощущение ни с чем нельзя было сравнить.

Это размышление так поглотило ее, что она не отдавала себе отчета в том, сколько времени просидела там. Но внезапный новый импульс подстегнул ее, и она двинулась дальше, к судомойне. Сара решила сначала отправиться туда, потому что в стене между судомойней и кухней имелось сдвижное окошко, через которое можно было заглянуть в кухню, оставаясь незамеченным, а чутье подсказывало ей, что ключ к тайне надо искать именно в кухне – именно она есть источник и центр того, что происходило.

В судомойне, как она и предполагала, все было чисто и аккуратно расставлено по местам. Что бы ни произошло в доме, похоже, оно никого не застало врасплох, нигде не было ни малейших признаков переполоха и недоделок. «Выглядит так, словно они знали наперед и все привели в порядок», – подумала она. Взглянув на стену, противоположную двери, она увидела, что служебное окошко сдвинуто, и направилась к нему. Тут-то и была нарушена тишина. Из кухни слышался голос – незнакомый мужской голос, тихий, но выразительный.

Она остановилась, похолодев от страха. И это тоже был другой страх. Ее предыдущие кошмары являлись умозрительными, гипотетическими, призрачными эманациями окружающей тишины. Этот – обыденным ужасом перед злодеем. О боже, почему она не вспомнила о револьвере мужа, который после его смерти лежал в ее комнате, в комоде?

Она развернулась, чтобы тихонько удалиться, но кафельный пол в судомойне был таким скользким, что на полпути ее трость поехала по нему и упала с грохотом, эхо которого долго разносилось, не стихая. Сара застыла в панике. Теперь, когда она выдала свое присутствие, побег стал невозможен. Кто бы ни был там, в кухне, он настигнет ее в момент.

Но, к ее изумлению, голос продолжал говорить. Как будто ни говоривший, ни его слушатели не заметили шума. Невидимый незнакомец говорил так тихо, что разобрать слова было невозможно, но интонация речи казалась возбужденной, едва ли не угрожающей. В следующий момент Сара поняла, что мужчина говорит на иностранном языке, ей неизвестном. И опять непреодолимое желание узнать, что происходит, так близко, но невидимо, возобладало над страхом. Она подкралась к сдвижному окошку, осторожно заглянула в кухню и увидела, что там так же идеально прибрано и пусто, как в других помещениях. А посредине чисто выскобленной столешницы стоит портативный приемник, и голос исходит из него.

Должно быть, в этот момент она лишилась сознания – во всяком случае, почувствовала такую слабость и головокружение, что события следующих минут помнились смутно. Очнувшись, она на ощупь пробралась обратно в буфетную, нашла там бутылку не то виски, не то бренди – она точно не помнила, стакан, налила себе этого крепкого алкоголя и, пока он растекался по ее жилам, умудрилась – впоследствии она никогда не могла сказать, сколько остановок ей пришлось сделать – дотащить себя через пустой нижний этаж, вверх по лестнице, вдоль коридора до своей спальни. Там она, видимо, упала на пороге и снова потеряла сознание…

Когда сознание к ней вернулось, рассказывала она потом, ее первым побуждением было запереть дверь и достать револьвер мужа. Он не был заряжен, но она нашла несколько обойм и сумела зарядить его. Потом она вспомнила, что Агнес, покидая ее накануне вечером, не унесла-таки поднос с чаем и сэндвичами и, неожиданно ощутив голод, набросилась на еду. Рядом с термосом на подносе стояла фляжка с бренди, что ее немного удивило. Значит, Агнес заранее планировала бегство и знала, что хозяйке, которая никогда не прикасалась к спиртному, может понадобиться взбадривающее средство до ее возвращения. Миссис Клейберн налила немного бренди в чай и жадно выпила его.

После этого (как она потом мне рассказывала) ей удалось разжечь огонь в камине. Согревшись, она легла в постель, укутавшись всеми одеялами и покрывалами, какие смогла найти. Вторая половина дня прошла в помутненном от боли сознании, из которого время от времени выплывали смутные страхи: что она может лежать здесь одна, без ухода, пока не умрет от холода; что она угаснет от одиночества… К тому времени у нее не осталось сомнений, что дом пуст – абсолютно пуст, от чердака до подвала. Она знала, что это так, хотя не могла сказать откуда; просто она чувствовала, что так должно быть, по особому характеру тишины – тишины, которая преследовала ее по пятам, куда бы она ни пошла, а теперь обернулась вокруг нее, как саван. Миссис Клейберн была уверена, что, если бы где-нибудь поблизости было хоть одно человеческое существо, пусть бессловесное и прячущееся, в субстанции этой тишины образовалась бы слабая трещинка, какая образуется на стекле, если в него кинуть камешек.

IV

– Немного легче? – спросил доктор, закончив перебинтовывать ее лодыжку, и добавил, осуждающе качая головой: – Сдается мне, что вы нарушили врачебное предписание, да? Вставали с постели? Признайтесь! А ведь доктор Селгроув наверняка велел вам держать ногу в покое до его следующего визита, не так ли?

Врач был новый, знакомый миссис Клейберн только по имени. Ее лечащий врач тем утром был вызван в Балтимор, к старому лежачему пациенту, и попросил этого молодого человека, набиравшего известность в Норрингтоне, заменить его. Новый врач смущался и от смущения вел себя немного фамильярно, как часто бывает с застенчивыми людьми, и миссис Клейберн решила, что он ей не нравится. Но прежде чем успела донести это до него посредством одного лишь тона, которым собиралась ему ответить (а уж она была мастерицей выражать все оттенки неодобрения с помощью интонации), Сара услышала голос Агнес – да-да, той самой бессменной Агнес, которая стояла сейчас за спиной врача, как всегда, опрятная и строгая.

– Миссис Клейберн, видать, встала ночью и начала бродить по комнате вместо того, чтобы позвонить мне, как положено, – сурово вклинилась она.

Это было уже слишком! Несмотря на боль, которая была теперь невыносимой, миссис Клейберн рассмеялась.

– Позвонить тебе? Как я могла это сделать, если электричества не было?

– Не было электричества? – Агнес очень искусно изобразила удивление. – Как это? Когда оно отключилось? – Она нажала на кнопку звонка рядом с кроватью, и трель разнеслась по всей комнате. – Прежде чем уйти вчера, я проверила звонок, мадам, потому что, если бы он не работал, я бы прошлой ночью спала тут, в гардеробной, чтобы не оставлять вас одну.

Миссис Клейберн уставилась на нее, онемев от возмущения.

– Прошлой ночью? – наконец выпалила она. – Да прошлой ночью я была одна во всем доме!

Суровое выражение лица Агнес не изменилось. Она решительно сложила руки поверх своего нарядного фартука и сказала, глядя на доктора:

– Должно́, от боли у вас немного в голове помутилось, мадам.

Доктор согласно кивнул.

– Боль в ноге наверняка была очень сильной, – сказал он.

– Да, была, – ответила миссис Клейберн, – но это было ничто по сравнению с ужасом, который я испытала от того, что меня позавчера оставили одну в этом пустом доме, без отопления и электричества, с неработавшим телефоном.

Врач смотрел на нее с явным удивлением. Землистое лицо Агнес едва заметно порозовело от возмущения несправедливым обвинением.

– Но, мадам, я разожгла вам камин вчера вечером своими руками – гляньте, угли еще тлеют – и собиралась разжечь его снова, как раз когда приехал доктор.

– Это правда, я застал ее на коленях перед камином, – подтвердил врач.

Миссис Клейберн снова рассмеялась. Как бы искусно ни плели вокруг нее паутину лжи, она чувствовала, что еще способна прорваться сквозь нее.

– Вчера я сама разводила огонь – больше некому было это сделать, – заявила она, обращаясь к доктору, но не сводя глаз со своей горничной. – Я дважды вставала, чтобы подкинуть угля, потому что в доме было холодно, как в склепе. Центральное отопление не работало, должно быть, с полудня субботы.

При этом неправдоподобном заявлении на лице Агнесс появилось выражение вежливого огорчения, однако новый врач испытывал очевидную неловкость от того, что его втягивают в какой-то невразумительный спор, на участие в котором у него не было времени. Он сказал, что привез с собой лаборанта-рентгенолога, но голеностоп еще слишком отечный, чтобы делать рентгеновский снимок. За сим он извинился перед миссис Клейберн за спешку, объяснив, что, кроме собственных, он должен навестить и всех пациентов доктора Селгроува, пообещал вернуться вечером, чтобы решить, можно ли делать рентген и необходимо ли, как он явно опасался, накладывать гипс, вручил Агнес свои предписания и отбыл.

Весь день миссис Клейберн страдала от жара и боли. Самочувствие не позволяло ей продолжать дискуссию с Агнес; других слуг она к себе не вызывала. Ее все больше клонило в сон, и она понимала, что от высокой температуры у нее путается сознание. Агнес и вторая горничная ухаживали за ней, как всегда, заботливо, и к вечернему визиту врача температура у нее спала, но она решила не говорить о том, что было у нее на уме, до возвращения доктора Селгроува. Он должен был вернуться на следующий день вечером, и новый врач предпочел дождаться его, чтобы решить вопрос о наложении гипса – хотя сам он считал, что теперь это неизбежно.

V

В тот день миссис Клейберн вызвала меня по телефону, и я приехала в Уайтгейтс на следующий же день. Кузина, бледная и взволнованная, просто указала рукой на закованный в гипс голеностоп и поблагодарила меня за то, что я согласилась составить ей компанию. Она объяснила, что доктор Селгроув, вызванный к больному в Балтимор, неожиданно там заболел и еще несколько дней не вернется, но замещающий его молодой врач, судя по всему, вполне компетентен. В первый день она даже намеком не коснулась истории, которую я только что изложила, но я сразу почувствовала, что она пережила потрясение, которое ее травма, сколь ни была она болезненна, объяснить не могла.

Но в конце концов однажды вечером она поведала мне историю своего странного уик-энда какой та сохранилась в ее абсолютно ясном и здравом теперь рассудке и какой я воспроизвела ее выше. Это случилось лишь спустя несколько недель после моего приезда, но Сара все еще не спускалась вниз, проводя дни попеременно то в постели, то в шезлонге. За те долгие недели, как она рассказывала мне, ей хватило времени тщательно все обдумать, и, хотя события тех загадочных полутора суток по-прежнему отчетливо жили в ее памяти, они подутратили свой навязчивый ужас, и она решила не возобновлять свою дискуссию с Агнес и не касаться их в разговорах с другими слугами. Болезнь доктора Селгроува оказалась не только серьезной, но и длительной. Он до сих пор не вернулся домой, и поговаривали, будто он, как только почувствует себя достаточно окрепшим, отправится в круиз по островам Вест-Индии, а к врачебной практике в Норрингтоне вернется не раньше весны. Доктор Селгроув, совершенно не сомневалась моя кузина, был единственным человеком, способным подтвердить, что между его визитом и визитом его преемника прошло целых тридцать шесть часов, а новый врач, робкий молодой человек, которому на плечи неожиданно свалился тяжелый груз в виде дополнительной практики, сообщил мне (когда я отважилась на небольшой приватный разговор с ним), что в спешке доктор Селгроув дал ему единственное распоряжение, касавшееся миссис Клейберн, – оставленная им короткая записка гласила: «Перелом голеностопа. Требуется рентген».

Зная авторитарный характер своей кузины, я удивилась ее решению не разговаривать со слугами о случившемся, но по зрелом размышлении пришла к выводу, что она права. Все слуги были точно такими же, какими были до этого необъяснимого происшествия: дельными, преданными, почтительными и порядочными. Она от них зависела, чувствовала себя с ними спокойно и надежно, поэтому предпочла выбросить этот эпизод из своих взаимоотношений с ними. Тем не менее она была уверена, что в ее доме произошло нечто странное, а я более, чем когда-либо, была уверена в том, что она испытала шок, для объяснения которого перелома лодыжки было недостаточно, но в конце концов согласилась, что перекрестные допросы слуг или нового врача были бы бесполезны.

Той зимой и следующим летом я часто наезжала в Уайтгейтс, а когда вернулась в Нью-Йорк насовсем в начале октября, не сомневалась, что моя кузина пребывает в прежнем добром здравии и душевном равновесии. Доктору Селгрейву было предписано провести лето в Швейцарии, и очередная отсрочка его возвращения, казалось, вытеснила события тех странных выходных из ее памяти. Ее жизнь потекла мирно и нормально, как всегда, и я оставила ее со спокойным сердцем, не думая о таинственном происшествии, случившемся уже год как.

Я жила тогда одна в маленькой квартирке в Нью-Йорке, в которой только-только обустроилась. И вот однажды, очень поздно вечером последнего октябрьского дня я услышала звонок в дверь. У моей служанки был свободный вечер, и я открыла дверь сама. К моему изумлению, на пороге стояла Сара Клейберн, закутанная в шубу, в надвинутой на лоб шляпе и с лицом таким бледным и изможденным, что я сразу поняла: с ней случилось что-то ужасное.

– Сара! – ахнула я, едва сознавая, что говорю. – Откуда ты явилась в такой поздний час?

– Из Уайтгейтса. Я опоздала на последний поезд и приехала на машине. – Она вошла и опустилась на скамейку у двери. Я видела, что она едва держится на ногах, и присела рядом с ней, обняв ее за плечи:

– Ради бога, скажи мне, что случилось?

Она смотрела на меня, но явно меня не видела.

– Я позвонила в «Никсон» и арендовала машину. Добиралась сюда пять часов с четвертью. – Она огляделась. – Можешь приютить меня на ночь? Багаж остался внизу.

– Да на столько ночей, сколько захочешь! Но у тебя такой больной вид…

Она покачала головой.

– Нет, я не больна. Я испугана. Смертельно испугана, – повторила она шепотом.

Голос ее звучал так странно, и руки, которые я сжимала в своих ладонях, были такими холодными, что я подняла ее на ноги и повела в свою крохотную гостевую комнату. Квартира моя находилась в старомодном малоэтажном доме, и отношения с обслуживающим персоналом были у меня более теплыми, чем это возможно в современных Вавилонских башнях. Я позвонила консьержу, попросила, чтобы багаж моей кузины подняли наверх, а тем временем наполнила горячей водой бутылку, согрела постель и как могла быстро уложила ее. Никогда еще я не видела Сару такой безропотной и покладистой, и это испугало меня еще больше, чем ее бледность. Она была не из тех женщин, которые позволяют раздеть себя и уложить в постель, как ребенка; но сейчас она повиновалась без единого слова, как будто отдавала себе отчет в том, что она на грани срыва.

– Как хорошо быть здесь, – сказала она более спокойно, когда я подтыкала ей одеяло и поправляла подушки. – Не уходи пока, ладно? Не сейчас.

– Я оставлю тебя всего на одну минуту – только принесу тебе чашку чая, – заверила я ее, и она затихла. Я оставила дверь открытой, чтобы она слышала, как я суечусь в своем крохотном кухонном уголке в другом конце коридора. Когда я принесла ей чай, она благодарно выпила его, и щеки ее чуть-чуть порозовели. Я посидела с ней молча, но наконец она заговорила:

– Видишь ли, прошел ровно год…

Я бы предпочла, чтобы свой рассказ, о чем бы он ни был, она отложила до утра, но видела по ее горящим глазам, что она решительно намерена освободить свой мозг от того, что жгло его, и что пока она это не сделает, будет бесполезно предлагать ей снотворное, которое я для нее приготовила.

– Ровно год после чего? – глупо спросила я, еще не ассоциируя ее спешный приезд с прошлогодним таинственным происшествием в Уайтгейтсе.

Она посмотрела на меня с удивлением.

– Год с того дня, когда я встретила ту женщину. Разве ты не помнишь? Странная женщина, которая шла по подъездной аллее в тот день, когда я сломала лодыжку. Тогда мне это не пришло в голову, но это было накануне Дня всех усопших.

Я сказала: да, я помню.

– Так вот, сегодня тоже канун Дня всех усопших. Я не так хорошо, как ты, знаю церковные праздники, но, кажется, не ошибаюсь.

– Да. Сегодня канун Дня всех усопших.

– Так я и думала… Так вот, сегодня днем я вышла на свою обычную прогулку. С утра я писала письма и оплачивала счета, поэтому вышла позднее, чем всегда, когда уже почти начинало темнеть. Но вечер был чудесный, ясный. И когда я дошла до ворот, в них входила та самая женщина… она направлялась к дому…

Я сжала руку кузины, она была горячей.

– Раз уже наступали сумерки, как ты можешь быть уверена, что это была та самая женщина? – спросила я.

– О, я абсолютно уверена, вечер был такой ясный. Я узнала ее, и она узнала меня. Я поняла, что она сердится на то, что я ее увидела. Я остановила ее и спросила: «Куда вы идете?» – точно так же, как спросила ее в первый раз. И она ответила тем же чудны́м голосом с иностранным акцентом: «Просто навестить одну из девушек» – точно так же, как в прошлый раз. Тогда я вдруг рассердилась и сказала: «Вашей ноги больше никогда не будет в моем доме. Вы меня слышите? Я приказываю вам уйти». А она рассмеялась, да, рассмеялась – очень тихо, но отчетливо. К тому времени стало совсем темно, как будто внезапный вихрь закрыл небо тучами, и несмотря на то, что женщина стояла рядом, я почти ее не видела. Мы стояли у купы хемлоков[55] как раз на повороте дорожки, и когда я подошла ближе, возмущенная ее дерзостью, она зашла за деревья, я тут же последовала за ней, но ее там не было… Клянусь тебе, она исчезла… Я поспешила домой, опасаясь, что она проскользнет мимо меня и первой окажется в доме. Но что поразительно: как только я дошла до двери, черные тучи рассеялись, и сумерки снова стали прозрачными. В доме все было как обычно, и слуги хлопотали, выполняя свою работу, но я не могла выкинуть из головы, что женщина под покровом темноты все же пробралась в дом раньше меня. – Она перевела дыхание и продолжила: – В холле я остановилась у телефона, позвонила в «Никсон» и попросила немедленно прислать мне машину для срочной поездки в Нью-Йорк с надежным водителем. И Никсон приехал сам… – Она откинулась головой на подушку, глядя на меня, как испуганный ребенок. – Очень любезно было со стороны Никсона приехать самому, – добавила она.

– Да, очень любезно, – подхватила я, – но когда они увидели, что ты уезжаешь, – я имею в виду слуг…

– Да, слуги… Поднявшись наверх, я вызвала Агнес. Она явилась, как всегда, сдержанная и спокойная. Но когда я сказала ей, что через полчаса уезжаю в Нью-Йорк – я сказала, что у меня внезапно возникло неотложное дело, – ей впервые в жизни изменило присутствие духа. Она не выглядела удивленной, она даже не возразила, а ты знаешь, какая Агнес спорщица. И, наблюдая за ней, я увидела маленькую потаенную искорку облегчения в ее глазах, хотя она всегда была настороже. Она только сказала: «Слушаюсь, мадам» и спросила, что я хочу взять с собой. Словно у меня была привычка срываться и лететь в Нью-Йорк на деловое свидание после наступления темноты осенней ночью! Она сделала ошибку, не изобразив удивления и даже не спросив, почему я еду не на своей машине. И то, что она до такой степени потеряла голову, испугало меня больше всего. Потому что я видела: она была так благодарна мне за этот отъезд, что не решалась говорить из опасения выдать себя – а то вдруг бы я изменила свое решение.

После этого миссис Клейберн долго лежала молча, ее дыхание сделалось спокойней, и наконец она закрыла глаза, как будто ей стало легче после того, как она выговорилась, и захотелось спать. Когда я тихонько встала, чтобы уйти, она чуть-чуть повернула голову и пробормотала: «Я больше никогда не вернусь в Уайтгейтс», после чего снова закрыла глаза, и я увидела, что она засыпает.

Надеюсь, я не упустила ничего существенного, записывая странную историю моей кузины с ее слов. Достоверность моих записей – это все, за что я лично могу поручиться. Остальное – а что-то еще, разумеется, остается – чистые догадки, которые я не пытаюсь выдать за факты.

Горничная моей кузины Агнес была родом с острова Скай, а, как всем известно, Гебриды – кладезь всего сверхъестественного, будь то силуэты призрачных существ или еще более призрачное ощущение присутствия невидимых наблюдателей, населяющих долгие ночи беспокойного одиночества. Сара, во всяком случае, всегда подозревала, что Агнес – возможно, бессознательно и уж во всяком случае не злонамеренно – служила каналом, по которому потусторонние влияния доходили до податливой челяди Уайтгейтса. Хотя Агнес прослужила долгое время у миссис Клейберн, ни разу не обнаружив своего сродства с неведомыми силами, способность сообщаться с ними могла дремать в ней в ожидании соприродного контакта, и этот контакт был послан ей в лице неизвестной посетительницы, которую моя кузина два года подряд встречала на подъездной дорожке Уайтгейтса накануне Дня всех усопших. Конечно, дата подтверждает мою гипотезу, потому что, полагаю, даже в наш лишенный воображения век некоторые люди еще помнят, что канун Дня всех усопших – это ночь, когда мертвые могут ходить среди нас и когда, кроме того, другие духи, сострадательные или злонамеренные, освобождаются от запретов, которые ограждают от них землю для живых во все остальные дни года.

Если совпадение дат не является случайным – а я думаю, что оно не случайно, – то странная женщина, которая дважды появлялась на подъездной аллее Уайтгейтса в канун Дня всех усопших, была либо привидением, либо, что более вероятно и более тревожно, живой женщиной, в которую вселилась ведьма. История ведьмовства, как хорошо известно, изобилует подобными случаями, так что, вполне вероятно, эта женщина была послана силами, заправляющими в подобных делах, чтобы призвать Агнес и остальных слуг на полуночный шабаш в каком-нибудь уединенном месте по соседству. Чтобы узнать, что происходит на шабашах и почему они обладают неодолимой притягательностью для робких и суеверных натур, достаточно обратиться к обширному корпусу литературы, описывающей эти таинственные мистерии. Любой, кому хоть раз придет в голову мысль, что было бы любопытно поприсутствовать на шабаше, вскоре обнаружит, что любопытство переросло в желание, желание – в необузданную жажду, которая, когда представляется возможность, преодолевает все запреты, потому что тот, кто однажды участвовал в шабаше, горы свернет, чтобы поучаствовать в нем опять.

Таково мое – гипотетическое – объяснение странного происшествия, имевшего место в Уайтгейтсе. Моя кузина всегда говорила, что не может поверить, чтобы события, которые, возможно, вписываются в пустынный пейзаж Гебрид, могли случиться в жизнерадостной атмосфере густонаселенной Коннектикутской долины; но если она не верит, то по крайней мере боится – такие нравственные парадоксы отнюдь не редки – и, хотя она настаивает, что эта тайна должна иметь какое-то реальное объяснение, она не вернулась в Уайтгейтс, чтобы поискать его.

– Нет-нет, – говорит она, немного вздрагивая, когда я касаюсь темы ее возвращения в Уайтгейтс, – я не хочу подвергать себя риску снова увидеть ту женщину…

И она никогда больше не возвращалась туда.