В некоторых отношениях леди Линке была человеком своеобразным: узнав, что унаследовала «Колокола», красивое старое имение, которое принадлежало роду Линке-Тудени лет эдак шестьсот, она задумала поехать взглянуть на него без предупреждения. В то время она гостила у друзей неподалеку, в Кенте, и на следующее утро, одолжив машину, уехала одна в Тудени-Блейзез, соседнюю деревню.
День был сияющий и безветренный. Осеннее многоцветье покрывало сассекские холмы, мощные деревья в рощах, лениво текущие речки вдали, за пустошами. Еще дальше прерывистой полосой в эфемерном море, которое, возможно, было небом, виднелся Дандженесс[42].
Тудени-Блейзез спала в ласковой тишине: несколько старых домов кланялись с берега утиному пруду… сверкал серебристый шпиль… фруктовые сады гнулись под тяжестью обильной росы… Бодрствовала ли когда-нибудь вообще эта деревня?
Леди Джейн оставила машину на попечении гусей на маленьком выпасе, открыла белую калитку (главные ворота с грифонами были заперты на висячий замок) и направилась через парк к скоплению украшенных резьбой дымовых труб. Никто, похоже, не заметил ее появления.
В низине стоял приземистый длинный дом, его старинная кирпичная кладка возвышалась над глубоким рвом, напоминая древний кедр, с незапамятных времен раскинувший здесь свои бурые ветви. Леди Джейн неотрывно смотрела на этот чудесный вид, затаив дыхание. Над садами и полянами стояла тишина, рафинированная годами безлюдья. Никто не жил в усадьбе «Колокола» с тех пор, как последний лорд Тудени, младший сын, бывший тогда без гроша в кармане, покинул ее шестьдесят лет тому назад и уехал искать счастья в Канаде. А до того он и его вдовая мать – дальние бедные родственники хозяина – жили в маленьком домике для прислуги, большой же дом, даже в их времена, стоял немой и нелюдимый, как семейный склеп.
Леди Джейн была родственницей по другой линии, к которой графский титул и значительное состояние перешли по наследному праву, она никогда не видела «Колоколов», даже вряд ли слышала о них. И вот череда смертей и прихоть старика, которого она никогда не знала, сделали ее наследницей всей этой красоты; глядя на нее, она радовалась, что приехала из такого далёка, где окружение и впечатления решительно отличались от здешних. «Было бы ужасно, если бы я уже привыкла к нему и думала бы о состоянии крыши или о стоимости отопительной системы».
До сей поры, то есть до своих без малого тридцати пяти лет, леди Джейн вела активную независимую жизнь, в которой уже вполне определилась. Одна из нескольких дочерей в семье, скромно, но достаточно обеспеченная, она рано ушла из дома, жила в Лондоне на съемных квартирах, путешествовала по тропическим странам, студенческие каникулы проводила в Испании или Италии и написала две-три жизнерадостные дельные брошюрки о городах, к которым обычно принято относиться сентиментально. И вот она, только что вернувшись с юга Франции, стоит, по щиколотки утопая в зарослях папоротника, и рассматривает усадьбу «Колокола», лежащую перед ней в сентябрьском солнечном свете, который так похож на лунный.
– Я никогда ее не покину! – воскликнула она вслух, и сердце ее переполнилось чувствами, словно она только что дала клятву верности возлюбленному.
Она сбежала с косогора и вошла в увядающую регламентированность сада с тисами, подстриженными в декоративно-архитектурном стиле, и живыми изгородями из остролиста, плотными, как каменные стены. К дому примыкала невысокая крепкая часовня, надежно укрепленная контрфорсами. Дверь ее была приоткрыта, и леди Джейн сочла это добрым знаком: ее предшественники ждали ее. На крыльце она заметила засиженное мухами расписание служб, подставку для зонтов, потрепанный дверной коврик и поняла: часовня служила деревенской церковью. Эта мысль вызвала в ней ощущение теплоты и добрососедства. За нефом с влажными плитами пола, через узорчатую ширму виднелись скульптуры и медные мемориальные доски. Она внимательно их рассмотрела. Некоторые имена на слух казались знакомыми, другие нашептывали о чем-то далеком и неведомом; ей стало стыдно, что она так мало знает о собственных предках. Но ни Крофты, ни Линке никогда не принадлежали к особо знатным фамилиям; их репутация зиждилась на том, что они берегли то, что имели, и постепенно наращивали привилегии и приращивали акры. «В основном путем заключения выгодных браков», – с легким презрением подумала леди Джейн.
В этот момент ее взгляд упал на один из менее пышных памятников: простой саркофаг из серого мрамора, установленный в стенной нише и увенчанный бюстом молодого человека с красивым надменным лицом, откинутыми назад кудрями, в рубашке с распахнутым воротом – на манер Байрона.
«Перегрин Винсент Теобальд Линке, барон Клаудз, пятнадцатый виконт Тудени из “Колоколов”, владелец усадеб Тудени, Тудени-Блейзез, Верхнего Линке, Линке-Линнет…» – далее шло обычное скучное перечисление почестей, титулов, придворных должностей и должностей в местном управлении графства. Текст на табличке заканчивался словами: «Родился первого мая 1790 года, умер от чумы в Алеппо в 1828 году». А под ними, маленькими неразборчивыми буквами, как будто кто-то вспомнил с опозданием и втиснул дополнение в явно недостаточное пространство, было приписано: «А также его супруга» – и все. Для виконтессы Тудени ни имени, ни дат, ни эпитетов не нашлось. Умерла ли и она от чумы в Алеппо? Или «а также» означает, что она покоится в саркофаге, который ее тщеславный муж, несомненно, приготовил для собственного последнего упокоения, не догадываясь, что ему суждено «почить» в какой-то сирийской сточной канаве? Напрасно леди Джейн напрягала память. Все, что она знала, – это что лорд Тудени скончался, не оставив потомства, в результате чего его собственность перешла к Крофтам-Линке, что в конце концов и привело ее в эту часовню, где она робко на минуту преклонила колени, пообещав покойным предкам оправдать их доверие.
После этого леди Джейн – фигура в костюме из грубого твида и тяжелых, перепачканных грязью башмаках – вышла на площадку перед парадным входом и оказалась наконец перед дверью своего нового дома. Она чувствовала себя назойливым экскурсантом, и рука ее зависла в нерешительности, перед тем как позвонить в дверной колокольчик. «Надо было кого-нибудь взять с собой», – подумала она. Странное признание для молодой женщины, которая, работая над своими книжками путешествий, гордилась тем, что могла в одиночку прорваться в самую строго охраняемую дверь. Но, оборачиваясь назад, она понимала, что те, другие места, были легкодоступными по сравнению с «Колоколами».
Она позвонила, звонок разнесся по дому взволнованным эхом, которое, казалось, спрашивало: что, черт возьми, происходит? В ближайшем окне леди Джейн уловила призрачную перспективу длинной комнаты с укрытой чехлами мебелью. Она не могла разглядеть ее дальний конец, но у нее возникло ощущение, что некто, стоявший там, очень хорошо видел ее.
«Первым делом, – подумала она, – придется пригласить сюда людей, чтобы развеять холод пустоты».
Она позвонила снова, и снова треньканье колокольчика долго разносилось эхом по дому, но никто к ней не вышел.
Наконец она сообразила, что люди, присматривающие за домом, вероятно, жили в задней части дома, и, толкнув калитку в стене, окружавшей внутренний двор, стала обходить дом, пока не дошла до конюшенного двора. По краснокирпичной стене вилась заброшенная магнолия с единственным поздним, но огромным, как купол парашюта, цветком. Леди Джейн позвонила в дверь с табличкой «Для прислуги». Этот колокольчик, хоть и тоже ленивый, обладал более громким голосом, как будто был более привычен к своей работе и знал, что́ должно последовать, и после ожидания, во время которого у леди Джейн снова возникло чувство, будто за ней подглядывают – сверху, через опущенные жалюзи, – лязгнул засов, и выглянула женщина. Молодая, болезненного, но почтительного вида и испуганная; она часто моргала, глядя на леди Джейн, словно только что проснулась.
– О, – сказала леди Джейн, – можно мне осмотреть дом?
– Дом?
– Я гощу здесь, неподалеку, и интересуюсь старинными домами. Вы позволите мне взглянуть?
Женщина сделала шаг назад.
– Дом не открыт для посторонних.
– Да, но я не… я не… – Джейн мысленно взвешивала все за и против. – Видите ли, – объяснила она, – я знаю некоторых членов семьи – ее нортумберлендской ветви.
– Вы родственница, мадам?
– Ну… Дальняя, да. – Этого она вовсе не хотела говорить, но другого выхода не было.
Женщина в растерянности теребила завязки на фартуке.
– Ну же, – подстегивала ее леди Джейн, протягивая полкроны. Женщина побледнела.
– Я не могу, мадам, без спроса – никак. – Было видно, что она мучительно преодолевает искушение.
– Ну так спросите. – Леди Джейн вложила монету в ладонь продолжавшей колебаться женщины. Та закрыла дверь и исчезла. Ее не было так долго, что посетительница уже решила: плакали ее полкроны, и ничего ей не светит. Она рассердилась на себя – такова была ее природа: на себя она сердилась чаще, чем на других.
– Ну и дура же ты, Джейн. Законченная дура, – проворчала она.
За дверью послышались вялые шаги, кто-то шел явно неохотно – наверняка ее не собирались впускать. Ситуация становилась комичной.
Дверь открылась, и та же молодая женщина произнесла унылым монотонным голосом:
– Мистер Джонс сказал, что посторонних не позволено пускать в дом.
Они с леди Джейн с минуту смотрели друг на друга, и леди Джейн уловила страх во взгляде прислуги.
– Мистер Джонс? А, да, конечно. Оставьте себе, – отмахнулась она от монеты, которую хотела вернуть ей женщина.
– Спасибо, мадам.
Дверь снова закрылась, и леди Джейн осталась стоять, взирая на неприступный задний фасад собственного дома.
– Значит, вы так и не побывали внутри? И действительно вернулись, всего лишь осмотрев дом снаружи?
Рассказ леди Джейн был встречен вечером за обедом со смесью веселья и недоверия.
– Дорогая моя, не хотите ли вы сказать, что попросили разрешения осмотреть дом, а вас в него не пустили? Кто не пустил? – не унималась хозяйка дома.
– Мистер Джонс.
– Мистер Джонс?
– Он сказал, что посторонним не позволено входить в дом.
– Кто такой, черт возьми, этот мистер Джонс?
– Наверное, управляющий, присматривающий за хозяйством. Я его не видела.
– Вы его не видели? В жизни не слышала подобного вздора! Почему, черт возьми, вы не настояли?
– Да, почему? – хором подхватили все. В ответ она могла лишь сказать, немного запнувшись:
– Наверное, я испугалась.
– Испугались? Вы, дорогая?! – Градус веселья за столом стал еще выше. – Мистера Джонса?
– Ну да. – Она и сама рассмеялась вместе со всеми, хотя знала, что это правда: почему-то ей было страшно.
Эдвард Стреймер, писатель и старый друг ее семьи, слушал то, что говорили за столом, с рассеянным видом, глядя в пустую чашку из-под кофе. Но вдруг, в тот момент, когда хозяйка дома отодвинула свой стул, собираясь встать, он посмотрел через стол на леди Джейн и произнес:
– Как странно. Я только что вспомнил кое-что. Однажды, когда я был подростком, я тоже пытался осмотреть «Колокола», думаю, это было больше тридцати лет назад. – Он посмотрел на хозяина дома. – Ваша мать возила меня туда. И нас не пустили внутрь.
Была некоторая банальность в этом высказывании, и кто-то заметил, что «Колокола» всегда были известны тем, что попасть в них гораздо труднее, чем в любой другой дом в округе.
– Да, – ответил Стреймер, – но дело в том, что нам отказали точно в тех же словах: мол, мистер Джонс сказал, что посторонних не позволено пускать в дом.
– Вот так так! Он тогда уже там распоряжался? Тридцать лет назад? Необщительный парень этот Джонс. Что ж, Джейн, у вас будет надежный сторожевой пес.
Они переместились в гостиную, и разговор перешел на другие темы, но Стреймер, подсев к леди Джейн, сказал:
– И все же странно, что столько лет назад мы получили точно такой же ответ.
Она с любопытством посмотрела на него.
– Да. И вы тоже не попробовали применить силу, чтобы войти?
– О нет, это было невозможно.
– Вот и у меня было такое же ощущение, – согласилась она.
– Что ж, дорогая моя, надеюсь, что на следующей неделе мы всё увидим, невзирая на мистера Джонса, – вмешалась хозяйка дома, направлявшаяся к роялю и услышавшая последние слова.
– Интересно, увидим ли мы мистера Джонса? – сказал Стреймер.
Изнутри дом усадьбы «Колокола» был далеко не так велик, каким казался снаружи. Как и многие старые дома, он был очень узким, одноэтажным, с низкой мансардой, где располагались комнаты слуг, много места занимали извилистые коридоры и избыточное количество лестниц. Джейн подумала: если закрыть большую гостиную, можно прекрасно жить здесь с очень небольшим штатом прислуги, какой я могу себе позволить. Было огромным облегчением увидеть, что изнутри дом не такой грандиозный, как она опасалась, ибо уже в первые часы по приезде она решила ради «Колоколов» пожертвовать всем, что у нее было.
Все прежние планы и честолюбивые замыслы – кроме тех, которые согласовывались с жизнью здесь – были отброшены, как устаревшая одежда, и мысли, которые прежде едва ли приходили ей в голову, или те, от которых она отмахивалась с максимализмом бунтарской молодости, уже заключали ее в свои мягкие объятия – мысли о жизнях, от которых брала начало ее собственная жизнь, и о примерах и предостережениях, которые они ей посылали. Сама обветшалость дома трогала ее больше, нежели иная роскошь, после долгого периода заброшенности она словно наполняла его свободно приходящими и уходящими давно умершими обитателями, для которых он был не музеем или страницей истории, а колыбелью, детской, домашним очагом, а иногда, без сомнения, и темницей. Ах, если бы эти мраморные губы в часовне умели говорить! Если бы она могла услышать их суждения о старом доме, который простирал свой молчаливый кров над их грехами и печалями, их безрассудствами и покорностью. Долгая история, которую она должна была теперь пополнить новой главой, будничной и наверняка менее яркой, чем иные из тех, ранних хроник, но, вероятно, более свободной и разнообразной, чем не запечатленные на письме жизни родных и двоюродных прапра-прабабушек, в свое время замкнутых в этом доме так наглухо, что едва ли они сами замечали момент перехода из собственных постелей в собственные могилы, «наслаивающиеся друг на друга, как мертвые листья, – подумала Джейн, – пласт за пластом, чтобы вечно хранить под собою готовые прорасти семена чего-то многообещающего».
Что ж, все эти накопленные жизни, по крайней мере, сохранили старый дом во всей его целостности, и оно того стоило. Джейн радовалась тому, что ей выпало оправдать их доверие и продолжить дело.
Она уселась в саду, рассматривая розовые стены, радужные от сырости и старости, и размышляя, какие окна будут ее, а какие комнаты предоставить друзьям из Кента, которые – в том числе и Стреймер – собирались приехать на автомобилях, чтобы скромно отпраздновать новоселье. Потом поднялась и вошла в дом.
Настало время заняться хозяйством. Она приехала одна, без какой бы то ни было поддержки – даже без много лет служившей в семье горничной, которую мать предлагала ей взять с собой. Джейн предпочитала начать все с чистого листа и не сомневалась, что ей удастся укомплектовать свой маленький штат прислуги местными. Миссис Клемм, румяная немолодая женщина, которая приветствовала ее через порог книксеном, несомненно, кого-нибудь знает.
Призванная в библиотеку, миссис Клемм снова сделала книксен. На ней было черное шелковое платье, присборенное в талии, с гладким лифом. Блестящая накладная челка выглядывала из-под черного отороченного кружевом чепца с лентами, некогда фиолетовыми, а нынче выцветшими до пепельного цвета. От броши из вулканического камня, скреплявшей вязаный крючком воротник, до пояса свободной петлей свисала цепь от часов. Маленькое круглое лицо миссис Клемм покоилось на воротнике, словно красное яблоко на белой тарелке: аккуратное, гладкое, с губами бантиком, глазками, похожими на черные зернышки, и пухлыми красными щеками с такой натянутой на вид кожей, что, только близко присмотревшись, можно было обнаружить, что на самом деле она сморщенная, как лист старой мятой бумаги.
Миссис Клемм не сомневалась, что трудностей с набором слуг не будет. Она сама могла помаленьку готовить – хотя и утратила былую сноровку. Но ей будет помогать племянница. Миссис Клемм безоговорочно разделяла мнение ее светлости, что чужаков нанимать не следует. Большей частью они голодранцы, а кроме того, могут не прижиться в «Колоколах», такое уже бывало. На лице миссис Клемм промелькнула колкая улыбочка, словно царапина от булавки, и она добавила: мол, она надеется, что ее светлость не окажется одной из беглянок.
Что касается вспомогательных слуг… может, нанять мальчика? У нее есть внучатый племянник, можно за ним послать. А вот насчет женщин для подсобной работы… если ее светлость считает, что без них не обойтись… тут она действительно в затруднении. Взять из Тудени-Блейзез? О, это вряд ли… там живых-то почти никого не осталось. Все либо уехали, либо покоятся на церковном погосте. Дома́ заколачивают один за другим. Повсюду смерть, не так ли, миледи? Последнюю фразу миссис Клемм произнесла с той же мимолетной колкой усмешкой, от которой лицо ее сделалось ледяным, а на щеках появились ямочки.
– Но моя племянница Джорджиана очень работящая девушка, миледи. Это она вас тогда впускала…
– Не впускала, – поправила ее леди Джейн.
– Ох, миледи, это получилось так неловко. Если бы вы только сказали… Бедная Джорджиана должна была сообразить, но она всегда теряется. Нет, встречать посетителей – это ей не по уму.
– Но она всего лишь подчинялась приказам. Поэтому пошла спросить разрешения у мистера Джонса.
Миссис Клемм молчала. Ее маленькие руки, сморщенные, но крепкие, теребили складки фартука. Она окинула быстрым взглядом комнату, потом снова посмотрела на леди Джейн.
– Так и есть, миледи, но, как я ей сказала, следовало знать…
– А кто такой мистер Джонс? – перебила ее Джейн.
Та же почтительно-укоризненная улыбка вновь сорвалась с губ миссис Клемм.
– Видите ли, миледи, он более мертв, чем жив… если можно так выразиться, – сказала она, к изумлению хозяйки.
– Вот как? Печально слышать. Но кто он?
– Понимаете, миледи, он… он мой двоюродный дед, родной брат моей бабки.
– Понимаю. – Леди Джейн все больше разбирало любопытство. – В таком случае он дожил до очень глубокой старости, надо полагать.
– Да, миледи, дожил. А вот мне не так много лет, как, видимо, предполагает ее светлость, – добавила миссис Клемм. На ее щеках снова обозначились ямочки. – Долгая жизнь в «Колоколах» состарила меня. А кого бы она не состарила?
– Возможно. И тем не менее, – продолжала леди Джейн, – мистер Джонс выжил и все перенес с достоинством, как и вы, разумеется.
– Не так хорошо, как я, – вставила миссис Клемм, как будто оскорбленная сравнением.
– Во всяком случае, он до сих пор несет службу и делает это так же хорошо, как и тридцать лет назад.
– Тридцать лет назад? – эхом повторила миссис Клемм. И ее руки, перестав теребить фартук, безвольно упали «по швам».
– Разве его не было здесь тридцать лет назад?
– Ну да, миледи, конечно; он никогда, насколько я знаю, не покидал этот дом.
– Какой почтенный рекорд! А какие конкретно у него обязанности?
Миссис Клемм снова замолкла, ее неподвижные руки утопали в складках платья, но леди Джейн заметила, что пальцы крепко сомкнуты, как будто она боялась сделать непроизвольный жест.
– Он начинал здесь мальчиком на побегушках, потом был лакеем, потом дворецким, миледи; но трудно сказать, в чем заключаются обязанности старого слуги, если он прожил в одном и том же доме так много лет, ведь правда?
– Да, тем более что дом всегда пустует.
– Так и есть, миледи. Постепенно, шаг за шагом, здесь все стало зависеть от него. Последний хозяин его очень высоко ценил.
– Последний хозяин? Но он никогда здесь не бывал! Он всю жизнь провел в Канаде.
Миссис Клемм была немного обескуражена.
– Конечно, миледи. (В ее голосе явно слышалось: «Да кто ты такая, чтобы поправлять меня в том, что касается летописи “Колоколов”?») Я имела в виду письма. Могу вам их показать. А до него был его светлость шестнадцатый виконт. Вот он однажды посетил этот дом.
– Да неужели? – Леди Джейн была сконфужена тем, как мало она знала обо всех них. Она встала. – Им, всем этим владельцам, жившим вдали, повезло иметь человека, так преданно блюдущего их интересы. Я бы хотела увидеть мистера Джонса, чтобы выразить ему свою благодарность. Не проводите меня к нему?
– Сейчас? – Миссис Клемм отступила на несколько шагов. Леди Джейн показалось, что она немного побледнела под внешним глянцем. – О, не сегодня, миледи.
– Почему? Он здоров?
– Да какой там! По правде сказать, он находится между жизнью и смертью. – Миссис Клемм дважды повторила последние слова, словно они ближе всего описывали состояние мистера Джонса.
– Он даже не понял бы, кто я такая?
Миссис Клемм на минуту задумалась.
– Этого я не говорила, миледи. – Ее тон подразумевал, что это было бы неуважением. – Он бы узнал вас, миледи, но вы бы не узнали его. – Она осеклась и торопливо добавила: – Я хочу сказать, что он не в том состоянии, чтобы вы его видели.
– Так тяжело болен? Бедный человек! Было ли для него сделано все возможное?
– О да, все, и даже больше, миледи. Но, может быть, – предложила миссис Клемм, звякнув ключами, – сейчас самое время вам осмотреть дом? Если ваша светлость не возражает, я бы начала с бельевой.
– И что же мистер Джонс? – поинтересовался Стреймер, когда несколько дней спустя леди Джейн и компания ее друзей из Кента сидели за импровизированным чайным столом в укромном уголке, с трех сторон огороженном кустами остролиста.
День был таким же тихим и теплым, как тогда, когда она первый раз приехала в «Колокола», и леди Джейн, подняв голову, с улыбкой собственницы смотрела на старые стены, которые, казалось, улыбались ей в ответ, и на окна, которые теперь смотрели на нее дружелюбно.
– Мистер Джонс? Кто такой мистер Джонс? – послышалось со всех сторон. Оказалось, что только Стреймер помнил их предыдущий разговор.
Леди Джейн помедлила в нерешительности.
– Мистер Джонс – мой невидимый страж, или, точнее, страж «Колоколов».
Теперь и они вспомнили.
– Невидимый? Вы хотите сказать, что еще не видели его?
– Еще нет, а возможно, и никогда не увижу. Боюсь, он очень старый и очень больной.
– И он все еще здесь заправляет делами?
– О, полностью. Дело в том, – добавила леди Джейн, – что он, похоже, единственный оставшийся человек, который знает о «Колоколах» все.
– Джейн, боже мой! Вон тот большой куст у стены. Это же Templetonia retusa[43]! Да, точно! Кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы это растение пережило английскую зиму? – Гости, будучи все как один садоводами, бросились к кусту, росшему в укрытом от непогоды углу. – Обязательно попробую посадить такой же у себя в Дипвее, у южной стены.
Закончив чаепитие, они отправились осматривать дом. Короткий осенний день подходил к концу, но у компании, которая не могла остаться на выходные и которая надолго задержалась в саду, другого времени на знакомство с домом не оставалось, поэтому пришлось удовлетвориться тем, что удалось разглядеть в сумерках. Возможно, подумала леди Джейн, это и есть самое подходящее время для осмотра такого дома, как «Колокола», так долго стоявшего покинутым и еще не согретого теплом новой жизни.
Огонь, который она велела разжечь в большой гостиной, излучал свет им навстречу, придавая просторной комнате приветливый, гостеприимный вид. Портреты на стенах, итальянские горки с безделушками, потертые кресла и ковры – все выглядело так, будто люди покинули их совсем недавно. Леди Джейн подумала: «Может, миссис Клемм и была права, посоветовав мне закрыть не большую, а голубую гостиную».
– Господи, какая чудесная комната! Жаль, что окна выходят на север. Конечно, вам придется закрывать ее на зиму. Отапливать ее никаких денег не хватит.
Леди Джейн замялась.
– Не знаю… Я так и хотела сделать, но, похоже, здесь нет другой…
– Нет другой? Во всем этом доме? – Все рассмеялись. Один из гостей прошел вперед, пересек обшитый деревянными панелями вестибюль и воскликнул:
– Да вот же! Прелестная комната, с окнами на юг и на запад. Самая теплая в доме. Идеально подходит.
Остальные последовали за ним, и по голубой гостиной эхом зазвучали голоса:
– Какие очаровательные шторы с попугаями!
– Какой чудесный голубой цвет у этого каминного экрана и какой искусный пти пуэн[44]!
– Джейн, ну разумеется, вы должны жить здесь. Вы только посмотрите на этот кипарисовый секретер!
Леди Джейн стояла на пороге.
– Кажется, камин здесь безнадежно чадит.
– Безнадежно? Вздор! Вы с кем-нибудь консультировались? Я пришлю вам замечательного мастера…
– А кроме того, если вы установите однотрубные обогреватели… у меня в Дипвее…
Стреймер заглядывал в комнату через плечо леди Джейн.
– А что говорит на этот счет мистер Джонс? – поинтересовался он.
– Он говорит, что никто не мог пользоваться этой комнатой уже целую вечность. Это мне сказала экономка. Она его двоюродная внучатая племянница и, судя по всему, просто транслирует его пророчества.
Стреймер пожал плечами.
– Что ж, он прожил в «Колоколах» дольше вас, может, он и прав.
– Что за нелепость! – воскликнула одна из дам. – Экономка и мистер Джонс, наверное, проводят здесь вечера и не желают, чтобы их беспокоили. Смотрите: в камине – зола. Что я вам говорила?
Леди Джейн подхватила всеобщий смех, и они вышли из голубой гостиной. Им оставалось еще осмотреть библиотеку, сырую и обветшалую, столовую, обшитую деревянными панелями, маленькую гостиную для завтраков и те спальни, в которых еще сохранилась хоть какая-то старая мебель, ее осталось не много, потому что последние владельцы «Колоколов» в то или иное время, очевидно, распродали бо́льшую часть своего ценного движимого имущества.
Когда гости вышли на улицу, их уже ожидали машины. В холле горела лампа, а комнаты в глубине дома у них за спиной освещала только широкая полоса ясного неба на западе небосклона, видневшаяся через незашторенные окна. На крыльце одна из дам спохватилась, что оставила где-то свою сумку – нет, она вспомнила, что положила ее на секретер в голубой гостиной. Как пройти в голубую гостиную?
– Я принесу вашу сумку, – сказала Джейн и пошла обратно в дом. Стреймер последовал за нею. Он спросил, не принести ли лампу, но она ответила:
– Нет-нет, я все вижу.
Переступив через порог голубой гостиной, она пошла на свет, падавший из западного окна, потом остановилась. В комнате уже кто-то был, она не столько видела, сколько чувствовала чье-то присутствие. Стреймер у нее за спиной тоже остановился и стоял молча, неподвижно. То, что она увидела – или ей показалось, что видит, – оказалось стариком с сутулыми плечами, повернувшимся к ним от кипарисового секретера. Но чуть ли не прежде, чем она осознала это впечатление, старик исчез – только вышитая занавеска на дальней двери едва заметно колыхнулась. Она не услышала ни шагов, ни каких бы то ни было иных звуков.
– А вот и сумка, – сказала она, словно сам акт речи и констатация чего-то очевидного принесли ей облегчение.
В холле она встретилась взглядом со Стреймером, но не нашла в его глазах отражения того, что видели ее глаза.
Он с улыбкой пожал ей руку.
– Что ж, оставляю вас на попечение мистера Джонса, только не позволяйте ему говорить, что вы недоступны для посетителей.
Джейн улыбнулась.
– А вы приезжайте снова и проверьте, – предложила она. Когда задние огни последней машины скрылись за высокими черными кустами, она слегка поежилась.
Леди Джейн была в восторге от своего решения пожить в «Колоколах» уединенно, чтобы дать себе и старому дому время подружиться. Но несколько дней спустя она вспомнила то тревожное чувство, которое накатило на нее, когда она стояла на крыльце, в первый раз неуверенно позвонив в дверной колокольчик. Да, она оказалась права, подумав тогда, что нужно наполнять дом людьми, чтобы вытеснить из него нынешнюю холодность. Дом был слишком стар, слишком загадочен, слишком погружен в свое таинственное прошлое, чтобы несчастное маленькое существо сразу вписалось в него, не испытывая неловкости.
Но в это время года было трудно найти среди ее друзей таких, которые были бы свободны. Вся ее собственная семья жила на севере, и сдвинуть ее с места было невозможно. Одна из ее сестер в ответ на приглашение просто прислала ей расписание сезона охоты, а мать написала: «Почему бы тебе не приехать к нам? Что тебе делать совершенно одной в пустом доме в это время года? Следующим летом мы все приедем».
Разговоры с одной-другой подругами окончились с тем же результатом. Леди Джейн вспомнила о Стреймере. Она знала, что он заканчивал роман и в такие периоды любил уезжать куда-нибудь в деревню, где мог рассчитывать на то, что никто ему не помешает. «Колокола» были идеальным убежищем, и хотя не исключено, что кто-то из компании друзей опередил ее и уже предоставил ему требуемое уединение, леди Джейн решила все же послать приглашение. «Привозите с собой Вашу работу и оставайтесь здесь, пока не закончите ее. И пожалуйста, не спешите ее завершить. Обещаю, что никто Вас не потревожит…» А в конце она добавила, немного нервничая: «Даже мистер Джонс». Едва написав эти слова, она тут же захотела вычеркнуть их. «Ему это может не понравиться», – подумала она, причем «ему» относилось отнюдь не к Стреймеру.
Неужели жизнь в глуши уже делает ее суеверной? Она сунула письмо в конверт и сама отнесла его на почту в Тудени-Блейзез. Два дня спустя Стреймер телеграммой оповестил ее о своем приезде.
Он приехал холодным ветреным днем как раз к обеду, и, когда они разошлись, чтобы переодеться, леди Джейн крикнула ему вслед:
– Сегодня мы проведем вечер в голубой гостиной.
Горничная Джорджиана, которая как раз вышла в коридор с горячей водой для гостя, остановилась и бросила тревожный взгляд на леди Джейн. Та встретила его и как бы невзначай сказала:
– Ты слышала, Джорджиана? Нужно разжечь камин в голубой гостиной.
Когда леди Джейн переодевалась, раздался стук, и круглое лицо миссис Клемм просунулось в приоткрытую дверь. Теперь оно напоминало красное яблоко на садовой стене.
– С большой гостиной что-то не так, миледи? Джорджиана сказала…
– Что я просила затопить камин в голубой гостиной? Да, просила. А что касается большой гостиной, то в ней действительно кое-что «не так» – там можно замерзнуть насмерть.
– Но камин в голубой гостиной чадит.
– Ничего, мы попробуем, и, если он действительно чадит, я вызову кого-нибудь починить его.
– Там ничего нельзя сделать, миледи. Чего только не перепробовали, а…
Леди Джейн резко обернулась, она услышала, как Стреймер надтреснутым голосом напевает веселую охотничью песенку в своей гардеробной на другом конце коридора.
– Довольно, миссис Клемм. Я хочу, чтобы в голубой гостиной разожгли камин.
– Слушаюсь, миледи.
Дверь за экономкой закрылась.
– Значит, в конце концов вы все-таки остановились на большой гостиной, – сказал Стреймер, когда леди Джейн вела его туда после короткой трапезы.
– Да. Надеюсь, вы там не замерзнете. Мистер Джонс клянется, что камин в голубой гостиной небезопасен. Так что, пока я не вызову печника из Стробриджа…
– Понимаю. – Стреймер пододвинул свое кресло поближе к огромному камину. – Здесь замечательно, хотя обогревать такую комнату весьма разорительно. Кстати, я вижу, что мистер Джонс по-прежнему здесь распоряжается.
Леди Джейн хмыкнула.
– Скажите мне, – продолжал Стреймер, пока она варила кофе по-турецки, – что в нем такого особенного? Мне становится любопытно.
Леди Джейн снова рассмеялась и сама услышала растерянность в своем смехе.
– Вот и мне тоже, – сказала она.
– Как? Вы хотите сказать, что до сих пор не видели его?
– Нет. Он еще слишком болен.
– А что с ним? Что говорит врач?
– Он не хочет показываться врачу.
– Но послушайте, если дело примет дурной оборот… ну там… не знаю… вас ведь могут обвинить в преступной халатности.
– А что я могу сделать? Миссис Клемм говорит, что у него есть врач, который лечит его заочно, по переписке. Не думаю, что я могу вмешиваться.
– А есть ли кто-нибудь, кроме миссис Клемм, с кем вы можете посоветоваться?
Джейн задумалась: она ведь до сих пор не потрудилась завязать отношения с соседями.
– Я ждала, что викарий заедет ко мне, но выяснилось, что викария в Тудени-Блейзез больше нет. Кюре приезжает из Стробриджа каждое второе воскресенье. И тот, который приезжает теперь, человек новый, никто в округе его вроде не знает.
– А я думал, что здешняя часовня действующая. Во всяком случае, выглядела она именно так, когда вы показывали ее нам.
– Я тоже так думала. Когда-то она служила приходской церковью для Линке-Линнет и Нижнего Линке, но, похоже, это было много лет назад. Прихожанам не нравилось так далеко ходить, да и было их недостаточно. Миссис Клемм говорит, что почти все либо умерли, либо уехали. И в Тудени-Блейзез то же самое.
Стреймер обвел взглядом огромную комнату с полукругом тепла и света, прилегающим к камину, и мрачными тенями, толпившимися в дальнем конце и как будто жадно прислушивающимися.
– Когда в центре пустота, жизнь постепенно умирает и на окраинах.
Леди Джейн проследила за направлением его взгляда.
– Да, и это неправильно. Я должна попытаться пробудить это место к жизни.
– Почему бы не открыть усадьбу для публики, назначив день посещений?
Она на минуту задумалась. Само по себе предложение ей претило; трудно было представить себе что-нибудь, что докучало бы ей так же сильно, как туристы. Но, вероятно, это было ее долгом, первым шагом к восстановлению отношений между безжизненным домом и его окружением. Втайне она чувствовала, что посещение дома, пусть даже равнодушными незнакомыми людьми, способно помочь изгнать холод из этих комнат, смести с их стен прах слишком тяжелых воспоминаний.
– А это кто? – спросил Стреймер. Леди Джейн невольно насторожилась и глянула назад через плечо, но ее гость смотрел дальше, на портрет, который вспышки пламени в камине на миг выхватывали из мрака.
– Это леди Тудени. – Она встала и поднесла лампу к портрету. – Возможно, это работа Опи[45], вы так не думаете? Странное лицо под типичной для того времени улыбкой.
Стреймер взял у нее лампу и поднял повыше. На портрете была изображена молодая дама в муслиновом платье с завышенной талией, опоясанной лентой, перехваченной под грудью камеей. В обрамлении прядей перевязанных лентами локонов выступало продолговатое светлое овальное лицо, глядевшее безразлично, словно оцепеневшее в своей холодной красоте.
– Как будто уже тогда дом был слишком пуст, – пробормотала леди Джейн. – Интересно, кто она? О, я, кажется, знаю: должно быть, это «а также его супруга».
Стрейнер недоуменно взглянул на нее.
– Это просто надпись на надгробии. Жена Перегрина Винсента Теобальда, умершего от чумы в Алеппо в тысяча восемьсот двадцать восьмом году. Может быть, она очень любила его, и этот портрет был написан, когда она стала безутешной вдовой?
– В тысяча восемьсот двадцать восьмом году уже так не одевались. – Поднеся лампу поближе, Стреймер разобрал надпись на кромке индийского шарфа дамы: «Джулиана, виконтесса Тудени, 1818». – Значит, безутешной она была уже до его смерти.
Леди Джейн улыбнулась.
– Тогда будем надеяться, что после нее она перестала быть безутешной.
Стреймер провел лампой вдоль полотна.
– А вы видите, где ее рисовали? В голубой гостиной. Смотрите: старые панели, и опирается она на кипарисовый секретер. Значит, они явно пользовались этой комнатой зимой. – Луч света от лампы задержался на заднем плане картины, на окне, в обрамлении которого виднелись укрытые снегом тропинки и живые изгороди, уходящие в дальнюю перспективу.
– Любопытно, – сказал Стреймер, – и весьма печально – позировать на фоне зимнего запустения. Было бы интересно, если бы вы разузнали о ней побольше. Вы не углублялись в свои архивы?
– Нет, мистер Джонс…
– Этого он тоже не разрешает?
– Не в этом дело, просто он потерял ключ от комнаты для хранения документов. Миссис Клемм пытается найти слесаря.
– Не сомневаюсь, что хоть один в округе остался.
– Был один в Тудени-Блейзез, но умер за неделю до моего приезда.
– Ну разумеется!
– Разумеется?
– У вашей миссис Клемм теряются ключи, чадят дымоходы, умирают слесари… – Стреймер встал и посветил лампой в дальний конец комнаты. – Слушайте, давайте пойдем и посмотрим, что сейчас происходит в голубой гостиной.
Леди Джейн рассмеялась. Когда рядом находилась еще одна живая душа, готовая подхватить твой смех, смеяться было легко.
– Давайте…
Она последовала за ним через вестибюль, в котором на столе в дальнем конце горела одинокая свеча, мимо лестничного пролета, зиявшего над ними, как труба гигантского дымохода. На пороге голубой гостиной Стреймер остановился.
– Ну, мистер Джонс! – произнес он.
Как ни глупо, но у леди Джейн екнуло сердце; она надеялась, что этот клич не вызовет призрачную фигуру, которую она, как ей показалось, видела в тот день.
– О господи, какая холодина! – сказал Стреймер, озираясь по сторонам. – А зола по-прежнему в камине есть. Все это очень странно. – Он прошел к кипарисовому секретеру. – Вот здесь она сидела, позируя. И в этом самом кресле. Посмотрим!
– Ой, не надо! – воскликнула леди Джейн. Слова непроизвольно сорвались у нее с губ.
– Что – не надо?
«Трогать эти ящики», – хотелось ей сказать, потому что он уже протянул к ним руку.
– Мне холодно, боюсь, у меня начинается простуда. Давайте уйдем, – пробормотала она, пятясь к двери.
Стреймер без единого слова посветил ей лампой до выхода. Когда свет скользнул вдоль стены, леди Джейн показалось, что вышитая занавеска на дальней двери колыхнулась так же, как в прошлый раз. Но, возможно, то был лишь порыв ветра снаружи…
Вернувшись в большую гостиную, они почувствовали себя как дома.
– Нет никакого мистера Джонса! – торжествующе провозгласил Стрейнер, когда они встретились следующим утром.
Леди Джейн съездила в Стробридж, чтобы найти печника и слесаря. Поиск занял больше времени, чем она ожидала, потому что там все были заняты на работах в городе и поблизости от него, и предложение поехать в «Колокола», с которыми у них не было никакой связи на памяти живущих, не выглядело для них привлекательным. Более молодые мастера даже не знали, где это место находится, поэтому леди Джейн пришлось довольствоваться подмастерьем слесаря, согласившимся поехать с ней при условии, что его довезут до ближайшей железнодорожной станции, как только он закончит работу. Что касается печника, то он просто взял ее заказ на заметку и скрепя сердце пообещал прислать кого-нибудь, когда выдастся возможность, добавив, что вообще-то «Колокола» не входят в их территорию обслуживания.
Она вернулась обескураженная и усталая и повстречала Стреймера, который как раз спускался с лестницы, закончив утренний «сеанс» работы.
– Мистера Джонса нет? – эхом отозвалась Джейн на его реплику.
– Ни следа! Я попытался повторить старый эксперимент Глэмиса[46] – определить местоположение его комнаты по окнам. К счастью, дом не так велик…
– Так вот что вы называете «закрыться в комнате со своей работой»! – улыбнувшись, перебила его леди Джейн.
– Я не могу работать, вот в чем беда. Во всяком случае, до тех пор, пока это все не разрешится. Беспокойное место эти «Колокола».
– Да уж, – согласилась она.
– Так вот, сдаваться я не собирался, поэтому пошел искать старшего садовника.
– Но тут нет…
– Знаю, миссис Клемм сообщила мне. Старший садовник умер год тому назад. Эта женщина просто излучает жизненную энергию, когда говорит о смерти, вы заметили?
Да, леди Джейн это заметила.
– Тогда я сказал себе: если старшего садовника нет, то должен быть какой-нибудь младший, хотя бы один. Вдали я увидел человека, сгребавшего листья, и бросился к нему. Разумеется, он никогда не видел мистера Джонса.
– Вы имеете в виду старого полуслепого Джейкоба? Так он вообще ничего не видит.
– Возможно, и так. В любом случае он сообщил мне, что мистер Джонс не позволяет делать из листьев гумус – почему, я забыл. Авторитет мистера Джонса распространился даже на сад.
– И тем не менее вы утверждаете, что его не существует!
– Подождите. Джейкоб почти слеп, но он работает здесь многие годы и знает об этом месте больше, чем вы думаете. Я стал расспрашивать его о доме и указывал на окна, одно за другим, и он каждый раз точно называл мне, чья это комната или чьей была. Но окно комнаты мистера Джонса он назвать не смог.
– Прошу прощения у вашей светлости… – Миссис Клемм стояла на пороге с сияющими щеками, в шелестящей юбке, глаза – как буравчики. – Слесарь, которого ваша светлость привезла, я так понимаю, чтобы он вскрыл замок комнаты, где хранятся документы…
– И что?
– Он потерял какой-то инструмент, а без него ничего не может делать. Так что он уехал. Сын мясника предложил его подбросить.
Леди Джейн заметила легкую усмешку на лице Стреймера. Она стояла, вперив взгляд в миссис Клемм, та почтительно, но так же твердо смотрела на нее.
– Уехал? Очень хорошо, я еду за ним.
– О, миледи, уже слишком поздно. У сына мясника мотоцикл… А кроме того, что он сможет сделать?
– Взломать замок! – возмущенно воскликнула леди Джейн.
– О, миледи… – В голосе миссис Клемм слышался почтительный скептицизм. Подождав еще минуту, она удалилась. Леди Джейн и Стреймер долго глядели друг на друга.
– Но это же абсурд, – заявила леди Джейн за ланчем, который, как обычно, подавала взволнованная Джорджиана. – Я сама взломаю эту дверь, если придется. Джоржиана, нельзя ли поаккуратней, я говорила о дверях, а не о посуде, – добавила она, потому что Джорджиана со звоном уронила блюдо, которое убирала со стола. Дрожащими руками собрав осколки, она исчезла. Джейн и Стреймер вернулись в гостиную.
– Странно все это, – высказался писатель.
– Да, – согласилась с ним леди Джейн. Она сидела лицом к двери и неожиданно вздрогнула. Миссис Клемм явилась опять, но на сей раз подавленная, без шелеста шелков, с той же странной глубинной бледностью, которая, казалось, была не в состоянии просочиться сквозь плотные алые щеки женщины.
– Прошу прощения, миледи. Ключ нашелся. – Когда она протягивала хозяйке ключ, рука ее дрожала так же, как у Джорджианы.
– Тут этого нет, – объявил Стреймер часа два спустя.
– Чего нет? – поинтересовалась леди Джейн, подняв голову от беспорядочно разбросанных по столу документов. Ее глаза глядели на него сквозь желтый туман пыли, поднятой ее манипуляциями.
– Информации. Я просмотрел все имеющиеся здесь документы с тысяча восьмисотого по тысяча восемьсот сороковой год. Тут есть пропуск.
Она перегнулась через свой стол поближе к тому, над которым склонился Стреймер.
– Пропуск?
– И большой. Между пятнадцатым и тридцать пятым годами нет ничего. Ни одного упоминания ни о Перегрине, ни о Джулиане.
Они посмотрели друг на друга поверх разбросанных бумаг, и Стреймер вдруг воскликнул:
– Кто-то побывал здесь раньше нас, и совсем недавно.
Леди Джейн недоверчиво посмотрела на него, потом проследила взглядом направление, куда указывала его рука.
– Вы разве носите туфли без каблуков? – спросил он. – И такого размера. Даже мои ноги малы, чтобы соответствовать этим следам. Слава богу, что никто не успел подмести пол!
Леди Джейн почувствовала холодок, он словно бы шел изнутри и решительно отличался от того перехватывающего дыхание холода, который обжег их, когда они вошли в промерзшее чердачное помещение, отведенное для хранения архива рода Тудени.
– Ерунда! Просто, узнав о том, что мы собираемся сюда, она поднялась сама или послала кого-нибудь открыть ставни.
– Это не нога миссис Клемм, и вообще не женская нога. Должно быть, она послала мужчину – старика с неуверенной шаткой походкой. Посмотрите, какие неровные следы.
– Значит, это был мистер Джонс! – сказала леди Джейн не без раздражения.
– Да, мистер Джонс. Он взял то, что ему было нужно, и спрятал… только где?
– Знаете, я уже окоченела, давайте оставим это пока. – Она встала, и Стреймер без возражений последовал за ней. Архивное помещение и впрямь было невыносимо промерзлым.
– Наверное, надо будет когда-нибудь составить каталог всего этого, – продолжала леди Джейн, пока они спускались по лестнице. – А сейчас… как насчет хорошей прогулки, чтобы выгнать всю эту пыль из легких?
Он согласился и вернулся к себе в комнату, чтобы прихватить несколько писем, которые он хотел отправить из почтового отделения в Тудени-Блейзез.
Леди Джейн сошла вниз одна. Стоял чудесный день. Солнечный свет, в котором так ярко искрились облака пыли на чердаке, лился широким потоком в западное окно голубой гостиной и, продолжаясь, пересекал вестибюль.
Надо отдать должное Джорджиане, дубовые полы она содержала в идеальной чистоте. Учитывая, сколько еще у нее было обязанностей, это…
Леди Джейн резко остановилась – как будто чья-то рука сильно дернула ее назад. На гладком паркете прямо перед собой она увидела цепочку пыльных следов – следов от широких туфель на плоской подошве, – ведущих к голубой гостиной и пересекавших ее порог. Она замерла, ощутив тот же внутренний холод, который почувствовала на чердаке. Обходя следы, она очень осторожно тоже направилась к голубой гостиной, пошире открыла дверь и в длинном луче осеннего света увидела полупрозрачную, окаймленную ярким сиянием фигуру старика у секретера.
– Мистер Джонс!
За спиной у нее послышались шаги: миссис Клемм с почтовой сумкой в руке.
– Вы звали, миледи?
– Я… да…
Когда она снова повернулась к секретеру лицом, там уже никого не было.
– Кто это был? – спросила она, глядя на экономку.
– Где, миледи?
Не отвечая, леди Джейн направилась к вышитой занавеске, которая, как и в предыдущие разы, чуть заметно колыхалась.
– Куда ведет дверь, что за занавеской?
– Никуда, миледи. То есть я хочу сказать, что там нет двери.
Миссис Клемм подошла быстрым уверенным шагом и без колебаний приподняла занавеску. За ней открылся прямоугольник грубо оштукатуренной стены, под которым явно находился заложенный дверной проем.
– Когда это было сделано?
– Когда замуровали проход? Не могу сказать. На моей памяти так было всегда, – ответила экономка. Несколько секунд женщины стояли лицом к лицу, меряя друг друга спокойными взглядами, потом экономка медленно отвела глаза и отпустила занавеску. – В старых домах есть много такого, о чем никто ничего не знает.
– В моем этого будет минимально мало!
– Миледи! – экономка поспешно загородила ей дорогу к секретеру. – Что вы делаете? – задыхаясь, воскликнула она.
Леди Джейн, обойдя ее, приблизилась к секретеру, возле которого видела – или ей показалось, что видела, – склонившуюся фигуру мистера Джонса.
– Собираюсь осмотреть эти ящики, – ответила она.
Экономка, бледная, неподвижная, вскричала:
– Нет, миледи, нет! Не делайте этого!
– Потому что?..
Миссис Клемм в отчаянии комкала свой черный шелковый фартук.
– Потому что, если уж вы хотите это знать, здесь мистер Джонс хранит свои личные бумаги. Понимаю, что ему не следовало бы…
– А, так, значит, человек, которого я тут видела, был мистером Джонсом?
Руки экономки упали, рот раскрылся в немом возгласе.
– Вы видели его? – Вопрос сорвался с ее губ испуганным шепотом, и прежде чем леди Джейн успела ответить, миссис Клемм закрыла лицо ладонями, словно загораживая глаза от нестерпимо яркого света или от запретного зрелища, на которое давно приучила себя не смотреть. Так, прикрывая глаза, она и пошла торопливо через вестибюль к двери, ведущей в крыло для слуг.
Леди Джейн постояла немного, глядя ей вслед, а потом немного дрожавшими руками открыла ящик секретера, вынула из него небольшую стопку бумаг, которая там лежала, и вернулась с ними в большую гостиную.
Когда она вошла, ее взгляд упал на портрет печальной дамы в платье с высокой талией, которую они со Стреймером окрестили А-Также-Его-Супруга. Глаза дамы, обычно лишенные какого бы то ни было интереса к окружающему и в которых можно было прочесть лишь сознание собственной навечно застывшей красоты, казалось, ожили, выражая мучительную сопричастность происходящему.
– Вздор! – пробормотала леди Джейн, тряхнула головой, словно прогоняя призрачное видение, и повернулась к Стреймеру, появившемуся на пороге.
Все недостающие бумаги были в стопке, вынутой ею из секретера. Они со Стреймером без промедления разложили их на столе и стали жадно изучать свою находку. Она оказалась не слишком ценной, в долгой истории Линке и Крофтов она едва ли занимала больше места, чем ее объем по отношению к штабелям документов, хранившихся в архивной комнате. Но тот факт, что эти бумаги заполняли пробел в летописи дома и устанавливали личность печальной красавицы как жены Перегрина Винсента Теобальда Линке, который «умер от чумы в Алеппо в 1828 году», был открытием, достаточно волнующим для того, чтобы разжечь аппетиты генеалогов-любителей и заставить леди Джейн забыть о странном эпизоде, который сопровождал открытие ею ящика секретера.
Какое-то время они со Стреймером молча методично изучали каждый свою стопку корреспонденции, но наконец леди Джейн, просмотрев одну из пожелтевших страниц, удивленно воскликнула:
– Как странно! Опять мистер Джонс – везде и всегда мистер Джонс!
Стреймер поднял голову от бумаг, которые перебирал.
– У вас тоже? У меня тут множество писем, адресованных мистеру Джонсу Перегрином Винсентом, который, судя по всему, постоянно развлекался за границей и хронически нуждался в деньгах. Карточные долги, надо полагать… ага, и женщины – неприглядный в целом список.
– Да? А мое письмо написано не мистеру Джонсу, но о нем. Вот слушайте. – Леди Джейн принялась читать: – «”Колокола”, двадцатое февраля тысяча восемьсот двадцать шестого года (письмо от бедной А-Также-Его-Супруги своему мужу). Мой дорогой господин! Как всегда, смиряясь с бременем печального препятствия, которое не дает мне возможности чаще бывать в Вашем обществе, я тем не менее не могу понять, как что бы то ни было в моем положении может служить поводом для полной изоляции, на которой настаивает мистер Джонс – по его словам, якобы следуя Вашим приказам, – держа меня взаперти. Я не сомневаюсь, милорд: если бы Вы после нашей свадьбы изыскали возможность проводить со мной больше времени, вы бы сами поняли, что нет никакой необходимости в таких строгостях. Да, увы, моя печальная немощь лишает меня счастья говорить с Вами и слышать Ваш голос, который я полюбила бы более всех прочих, но, дорогой мой супруг, знайте, что разум мой никоим образом не затронут болезнью и стремится к Вам так же, как мое сердце, в постоянной жажде внимания, и что сидеть одной в этом огромном доме день за днем, месяц за месяцем, лишенной общения с Вами и с кем бы то ни было, кроме слуг, которыми вы меня окружили, – судьба более жестокая, чем я заслуживаю, и более мучительная, чем я способна вынести. Я умоляла мистера Джонса, так как, судя по всему, он пользуется Вашим безграничным доверием, донести до Вас это, а также мою последнюю просьбу – потому что в случае отказа я твердо решила не повторять ее – разрешить мне познакомиться хотя бы с несколькими Вашими друзьями и нашими соседями, среди которых наверняка найдутся добрые души, которые пожалеют меня в моем незавидном положении и окажут мне любезность, составив компанию, что придаст мне больше сил, чтобы переносить Ваше постоянное отсутствие…» – Леди Джейн сложила письмо. – Глухая и немая, бедняжка. Это объясняет ее взгляд на портрете…
– И это объясняет их брак, – подхватил Стреймер, разворачивая документ на плотном пергаменте. – Вот брачное соглашение виконтессы Тудени. Оказывается, до замужества она была мисс Порталло, дочерью Обадии Порталло, эсквайра, из замка Пурфлю, Кармартеншир, а также Бомбей-хауса, Твикинхэм, акционера Ост-Индской компании, старшего партнера банкирского дома Порталло-и-Прест и так далее, и так далее. Цифры его состояния достигают сотен тысяч.
– Какая мерзость – поставить в один ряд деньги и человеческое горе. С одной стороны – миллионы, с другой – заточение в голубой гостиной. Полагаю, виконт позарез нуждался в деньгах, но боялся, что станет известно, как он ими завладел… – Леди Джейн передернуло. – Вы только представьте себе: день за днем, зиму за зимой, год за годом… лишенная речи, лишенная возможности слышать звуки, одна, во власти мистера Джонса. Постойте: в каком году она вышла замуж?
– В семнадцатом.
– Значит, этот портрет был нарисован всего год спустя. А у нее уже этот застывший взгляд.
– Да, печально, – задумчиво сказал Стреймер. – Но самой странной фигурой во всей этой истории остается мистер Джонс.
– Да, мистер Джонс. Ее тюремщик, – так же задумчиво ответила леди Джейн. – Наверное, он был предком нынешнего. Похоже, в «Колоколах» эта должность передается по наследству.
– Не знаю, не знаю…
Голос Стреймера прозвучал так странно, что она с удивлением взглянула на него.
– А что, если это он и есть? – предположил Стреймер с загадочной улыбкой.
– Он? – рассмеялась леди Джейн. – Вы считать умеете? Если бы надзиратель леди Тудени был жив, ему было бы сейчас…
– А я и не говорю, что он жив, – перебил ее Стреймер.
– То есть?.. Что вы имеете в виду?.. – запинаясь, спросила она.
Но Стреймер не успел ответить; его взгляд перескочил на стремительно открывшуюся за спиной хозяйки дома дверь. На пороге появилась Джорджиана, мертвенно-бледная, растрепанная, более обычного не в себе, задыхавшаяся и в ужасе бормотавшая что-то нечленораздельное.
– О, миледи… моя тетя… она мне не отвечает.
– Не отвечает тебе? А на что она, собственно, должна отвечать? – раздраженно воскликнула леди Джейн.
– Жива ли она, миледи, – сказала Джорджиана, обливаясь слезами.
Леди Джейн продолжала смотреть на нее сердито.
– Жива ли она? А с чего бы это ей, черт возьми, не быть живой?
– С того, что она может быть мертвой… Она так лежит…
– Твоя тетя? Мертвой? Полчаса назад я видела ее вполне живой в голубой гостиной. – Ей начинали надоедать постоянные приступы паники, к которым была склонна Джорджиана. Но внезапно она осознала, что этот отличался от других. – Где лежит твоя тетя? – спросила она.
– В своей спальне, на своей постели, – взвыла девушка, – и ничего не говорит.
Леди Джейн встала, отодвинув в сторону кипу лежавших перед ней бумаг, и они вместе со Стреймером поспешили к выходу.
Когда они поднялись по лестнице, она поняла, что видела спальню экономки только один раз, в день первого обхода своих новых владений. Она даже точно не помнила, где та находилась, поэтому просто следовала за Джорджианой по коридору, через дверь, которая довольно неожиданно открывалась на другую, незнакомую ей узкую лестницу, прорубленную в стене. Поднявшись по ней, они оказались на маленькой площадке, куда выходили две двери. Сквозь путаницу, царившую в голове леди Джейн, пробилась мысль: эти комнаты, с отдельной лестницей, ведущей вниз, к тому, что всегда называлось «покоями его светлости», скорее всего, были предназначены для его особо доверенных слуг. В одной из них, предположительно, жил подлинный мистер Джонс, персонаж пожелтевших писем, добытых ею из секретера. Переступая порог комнаты миссис Клемм, она вспомнила, как та изо всех сил старалась не дать ей прикоснуться к ним.
Комната миссис Клемм, как и она сама, была опрятной, сияющей чистотой и чрезвычайно холодной. Только вот сама миссис Клемм больше не была похожа на себя самоё. Глянец красных, как яблочки, щек едва потускнел, и ни единый волосок не выбился из ее неестественно блестящей челки-накладки, даже ленты ее чепца строго симметрично лежали по обе стороны лица. Но смерть уже наложила на нее свой отпечаток, превратив в другого человека. С первого взгляда трудно было сказать, являлся ли невыразимый ужас в ее широко открытых глазах лишь следствием этой перемены или реакцией на фактор, ставший причиной смерти. Леди Джейн, содрогнувшись, задержалась на пороге, между тем как Стрейнер прошел прямо к кровати.
– Рука еще теплая, но пульса нет. – Он оглядел комнату. – Есть тут ручное зеркало? – Съежившаяся от страха Джорджиана достала зеркальце из ящика комода, и Стрейнер поднес его к носу экономки.
– Она мертва, – объявил он.
– Бедняга! Но как… – Леди Джейн подошла, встала на колени у кровати и взяла безжизненную руку в свои ладони, но Стреймер тронул ее за плечо и предостерегающе поднял палец. Джорджиана, скорчившись, сидела в дальнем углу, закрыв лицо руками.
– Взгляните сюда, – прошептал Стреймер, указывая на горло миссис Клемм. Наклонившись над покойной, леди Джейн увидела на нем отчетливые красные отметины – следы пальцев. Она снова взглянула в полные ужаса глаза.
– Ее задушили, – шепотом объяснил Стреймер.
Дрожа от страха, леди Джейн закрыла умершей глаза. Джорджиана, не отнимая ладоней от лица, продолжала судорожно всхлипывать в углу. Казалось, что в само́м воздухе холодной идеально прибранной комнаты было нечто, не позволявшее выражать удивление и строить догадки. Леди Джейн и Стреймер стояли и молча смотрели друг на друга. Наконец Стреймер пересек комнату, подошел к Джорджиане и тронул ее за плечо. Она даже не почувствовала прикосновения. Тогда он сжал ее плечо покрепче и встряхнул девушку.
– Где мистер Джонс? – спросил он.
Джорджиана подняла заплаканное перекошенное лицо, ее глаза расширились, словно она увидела какой-то недоступный зрению других людей ужас.
– О, сэр, она ведь не по правде умерла, да?
Стреймер повторил свой вопрос громче и повелительней; девушка едва слышным шепотом переспросила:
– Мистер Джонс?..
– Вставай, детка, и пришли его сюда немедленно или скажи нам, где его найти.
Привыкшая повиноваться Джорджиана с трудом поднялась на ноги, шатаясь и не решаясь оторваться от стены. Стреймер строго спросил ее, слышала ли она, что он ей сказал.
– Бедняжка, для нее это такое горе, – сочувственно вмешалась леди Джейн. – Скажи мне, Джорджиана, где мы можем найти мистера Джонса?
Девушка повернулась к ней, глаза ее были такие же остекленевшие, как у покойницы.
– Вы нигде не можете его найти, – медленно произнесла она.
– Почему?
– Потому что его здесь нет.
– Нет здесь? А где он? – вставил Стреймер.
Похоже, Джорджиана не заметила его вторжения. Она продолжала смотреть на леди Джейн такими же страшными, как у миссис Клемм, глазами.
– Он в могиле на церковном погосте… уже много-много лет. Умер еще до моего рождения… Даже моя тетя никогда его не видела, ну, может, когда была совсем маленькой… В этом вся и жуть… Поэтому ей всегда и приходилось делать все, что он приказывал… ему же перечить нельзя. – Она перевела исполненный ужаса взгляд с леди Джейн на каменное лицо своей тетки с быстро стекленевшими зрачками. – Не надо вам было вам трогать его бумаги, миледи… За это он и наказал мою тетю… Когда доходило до этих бумаг, он даже не слушал никаких человеческих резонов… никогда не слушал…
На этом, вскинув руки над головой, Джорджиана выпрямилась во весь рост и, потеряв сознание, рухнула Стреймеру под ноги.