Наследницей империи Великих Моголов, разрушенной вторжением Надир-шаха в 1739 г., стала Британия, но такое развитие событий вовсе не было предопределено. Надир вернулся в Иран с караванами награбленного, оставив после себя вакуум власти, который кинулись заполнять жадные до грабежей афганцы с севера и амбициозные маратхи с юга. Поначалу южанам удалось захватить Дели и превратить Мухаммада Шаха, 13-го императора моголов, в свою марионетку. Но уже в 1747 г. афганец Ахмад-шах захватил богатый могольский Лахор, что позволило ему нарастить численность своей конницы до 200 000 всадников[746]. В итоге он изгнал маратхов из Дели – по крайней мере, временно. Вскоре они собрались с силами и вернулись. В 1761 г. две армии сошлись на равнине у Панипата, где за несколько веков до этого еще один захватчик из Афганистана, Бабур, разгромил оборонявшихся индийцев.
Вторая битва при Панипате в очередной раз продемонстрировала роль центральноазиатских лошадей как источника военной мощи[747]. Махараджи маратхов Шинде из Гвалиора, Холкар из Индора и Гаеквад из Бароды[748] колебались, прежде чем вступить в бой с афганцами Ахмад-шаха, которые ездили на «мощных конях туркменской породы, ставшими еще выносливей от постоянных тренировок»[749]. Сознавая преимущество афганцев, Шинде призывал своих товарищей-махараджей к осторожности, но советы горячих голов возобладали. В результате афганцы в пух и прах разгромили маратхов на их легких лошадках. Холкару и Гаекваду, ездившим на превосходных арабских скакунах, удалось унести ноги. Махараджа Махаджи Шинде[750] скрылся с поля боя на катхияварской кобыле, и ему повезло меньше. Шинде скакал что было сил, но огромный афганец на рослом туркменском коне преследовал его, не отставая. Катхияварская кобылка пыталась поднажать, но туркменские лошади никогда не уставали. Шинде промчался полторы сотни километров, когда его кобыла наконец споткнулась. Афганец набросился на Шинде, размозжил ему колено боевым топором и забрал все его драгоценности, одежду и лошадь. После этого он, что удивительно, ускакал прочь, оставив Шинде живым, но навсегда охромевшим[751][752].
Мечтам маратхов о собственной индийской империи был положен конец, но и афганцы недолго наслаждались плодами победы Ахмад-шаха при Панипате. Уже через несколько лет их вытеснили из Северо-Западной Индии пенджабские сикхи. Превратившиеся из чисто религиозного движения в грозную военную силу сикхи не желали подчиняться ни моголам, ни афганцам и даже ограбили нагруженный богатой добычей обоз Надир-шаха, когда тот возвращался из Дели в Иран. Когда Надир спросил у своего наместника, почему тот не может одолеть этих иногда обнаженных, иногда закутанных в оранжевые тряпки божьих людей, тот ответил: «Их единственный дом – седла их лошадей. Они могут долгое время обходиться без еды и отдыха. Говорят, они даже спят в седле. Мы назначили награды за их головы, но их становится все больше. Они никогда не падают духом, но без конца поют песни своих гуру»[753]. Элитную сикхскую конницу, которая ездила на небольших лошадках из Лакхи, за свирепость прозвали нихангами или «крокодилами»[754].
Сикхи были не единственными, кто пустился во все тяжкие после поражения маратхов и ухода Ахмад-шаха. Повсюду в Индии собирались конные армии, не имевшие никаких политических амбиций: люди просто боролись за выживание[755]. Иные бедные общины либо находили возможность заработать на разведении и продаже лошадей, либо, оседлав собственных коней, подавались в разбойники и наемники. Индо-афганцы из горных районов, как и всегда, продавали себя и своих лошадей тому, кто больше заплатит. История одного из них, Амир-хана, типична: начинал он как мелкий разбойник с отрядом из десятка человек. Махараджа Шинде оценил его безжалостность и взял под свое крыло. Вскоре Амир-хан уже командовал 500 всадников, потом пятнадцатью сотнями, а затем и тридцатью тысячами. «Коварный, хитрый, скупой, жестокий и совершенно лишенный личного обаяния», он грабил всех без разбора[756]. На его портрете в Музее Виктории и Альберта изображен могучий громила, восседающий на столь же могучем коне, нижняя половина тела которого выкрашена кроваво-красной хной[757]. Войска Амир-хана уклонялись от регулярных сражений, зато нападали на обозы, сжигали дотла деревни и уничтожали отставшие от своих отряды. Несколько десятилетий в Индии не находилось никого, кто мог бы им противостоять, а многие беспринципные лидеры охотно использовали всадников Амир-хана против своих противников.
Народ каттра, живший в засушливом районе Катхиявар в Гуджарате, тоже смекнул, что разведение лошадей, торговля и разбойничьи набеги – дело более прибыльное, чем обработка неплодородной земли. В период анархии каттра воспользовались слабостью правительства, оседлали своих лошадей и превратились в отъявленных бандитов. Они предлагали услуги вождям маратхов и обогатились так, как предыдущим поколениям каттра и не снилось.
Анархия вынуждала оседлые государства Индии вкладывать значительные средства в конницу в надежде заполучить земли, раньше принадлежавшие Великим Моголам, а теперь бесхозные. Типу Султан, который правил южным государством Майсур в последние два десятилетия XVIII в., прославился тем, что имел деревянного игрушечного тигра в натуральную величину, который пожирал деревянного же англичанина под адские вопли, издаваемые спрятанным звуковым устройством. Чтобы компенсировать нехватку хороших пастбищ на территории современного штата Тамилнад, он субсидировал коневодство, выплачивая 100 рупий в год на корм молочному жеребенку и 200 рупий жеребенку постарше, и это в то время, когда на севере хорошая тюркская лошадь стоила 500 рупий. Общие расходы на коневодство доходили до 1,8 млн рупий, а годовые налоговые поступления государства Майсур составляли всего 400 000 рупий. Султан мог покрыть разницу только за счет военных побед и взимания репараций. Другими словами, конница Майсура должна была зарабатывать 1,4 млн рупий в год, чтобы хотя бы выйти в ноль. Эта математика хорошо объясняет бесконечные войны той эпохи[758].
Самыми успешными из новых обладавших лошадьми сил в Индии оказались сикхи[759]. В XVIII – начале XIX в. они создали свое государство, в которое вошли Пенджаб, Кашмир и Ладакх, и теперь контролировали доступ к лошадям Афганистана и Центральной Азии. Сикхское государство стало последним из тех, что были завоеваны конной силой в Индии, да и во всем мире. Оглядываясь на свои победы, великий вождь сикхов, махараджа Ранджит Сингх, в 1831 г. признавался английскому гостю: «Все мои завоевания сделаны мечом [то есть кавалерией]. Я никогда не видел, чтобы от пехоты или артиллерии был какой-то прок»[760]. Конюшни махараджи по своему великолепию не уступали могольским. По случаю визита посла владыка сикхов провел смотр 30 своих лошадей, великолепно убранных, с уздечками, инкрустированными бриллиантами, изумрудами, рубинами, бирюзой, жемчугами и кораллами. Позже, когда две такие уздечки демонстрировались в лондонском Хрустальном дворце на Всемирной выставке 1851 г., они были застрахованы на десятки тысяч рупий. Когда гарцующие «выставочные витрины» проходили мимо него, махараджа называл имя лошади, перечислял всех ее предков, а также ее достоинства и недостатки[761].
В общей сложности силы сторон, сражавшихся за индийское господство, насчитывали 600 000 всадников, причем на ремонтных лошадей ежегодно тратилось до 20 млн рупий и еще 80 млн рупий уходило на фураж, что почти вдвое больше того, что тратили на свою кавалерию Великие Моголы[762]. На самом деле Индия вполне могла оплачивать такие расходы, получая к тому же солидные дивиденды в виде награбленного и дани от побежденных. В отличие от демографически слабеющего Ирана, который едва мог потянуть конные силы Надир-шаха, население Индии, насчитывавшее 200 млн человек и продолжавшее расти, производило достаточно прибавочного продукта, чтобы содержать свои непрестанно воюющие конные армии[763].
Конфликты, охватившие Индию, затронули и европейские морские державы, торговавшие под протекцией моголов. Франция и Великобритания стали поддерживать то одни, то другие соперничающие в регионе силы, используя их в качестве прокси в своих собственных торговых войнах. Французы подстрекали правителя Бенгалии выгнать британских торговцев из прибыльной фактории в Калькутте. Ответный удар британцев и победа над французами и их бенгальскими союзниками в битве при Плесси в 1757 г. сделала Британию хозяйкой богатейших территорий субконтинента и превратила ее в основного претендента на власть в Индии. С кавалерией в 500 человек британцы, однако, еще не представляли собой серьезной конной силы. Клерки счетной палаты, выходцы из старых торговых семей, ассоциировали кавалерию с аристократией и опасались как расходов на ее содержание, так и ее политического влияния[764]. Афганцы, индо-афганцы, маратхи и майсурцы настороженно наблюдали за Британией, оценивая несоответствие между ее богатством и ее мизерной кавалерией. Деревянный тигр майсурского махараджи Типу Султана пожирал своего англичанина, а сам султан мечтал прогнать чужаков из Индии.
Британская Индия и ее недруги