Россия, как и Китай, в XIII в. покорилась преемникам Чингисхана. Однако татары Золотой Орды, как называли их русские, напрямую, как в Китае, захваченными землями не управляли. Они нанимали русских князей, которые собирали для них дань. Это устраивало татар, которые не желали править оседлым населением и не стремились переселиться в северные лесные земли, не пригодные для содержания больших табунов лошадей. Русские князья на службе у татар становились все богаче и могущественнее. Они даже собирали войска, чтобы вместе с татарами выступать против их врагов, в том числе против Тимура[706].
Дерзкий поход в заснеженную степь, предпринятый Тимуром в 1389 г., серьезно ослабил Золотую Орду, и она раскололась на множество мелких орд и ханств: крымчаков, ногайцев, казахов, узбеков и туркмен. Все эти группы соперничали друг с другом за контроль над пастбищами и торговлей. Вакуум власти заполнили московские князья, бывшие сборщики дани, за 250 лет татарского ига прекрасно освоившие искусство степной войны и дипломатии.
С самого начала московская государственность зиждилась на лошадях. Спустя столетие после монгольского завоевания в Москве уже работала крупнейшая в западной степи конная ярмарка. Она проходила у кремлевских стен на берегу реки Яузы, и только в 1911 г. уступила место оживленной трамвайной остановке. Подобно тому как монгольские коневоды стремились торговать с Пекином, а коневоды Афганистана – с Индией, так и татарам Москва нужна была как рынок сбыта лошадей и других степных товаров[707].
Западная степь, начинавшаяся всего в нескольких днях пути от стен Кремля, кишела лошадьми. Французский наемник капитан Жак Маржерет оставил восторженные воспоминания о табунах, встреченных им в его путешествии по Московскому княжеству:
В Россию лошади приводятся главным образом из Ногайской Татарии… они роста среднего, весьма удобны для работы и бегут без отдыха 7 или 8 часов… имея весьма дикий нрав, они пугаются ружейного выстрела; обыкновенно бывают неподкованы. <…> У ногайцев бывают иногда небольшие, очень красивые лошадки – белые с черными пятнами, как тигры или леопарды, будто бы разрисованные… Кроме того, русские покупают изредка черкесских жеребцов, которые весьма красивы, но при продолжительной езде не могут сравняться в выносливости и быстроте с конями татарскими; есть лошади турецкие и польские, между которыми встречаются хорошие; их зовут аргамаками; все аргамаки, вообще, мерины.
Особенно Маржерету понравилась цена на степных лошадей:
Можно иметь весьма красивую и хорошую татарскую или русскую лошадь ценой за 20 рублей[708], которая прослужит долее аргамака, турецкой лошади, стоящей 50, 60 и 100 рублей[709].
Само количество ногайских лошадей, поставляемых на рынок, поражало воображение иностранных гостей. Один английский купец заметил: «Татары разводят столько лошадей, но несмотря на то, что и сами используют их для езды и еды, в Москву ежегодно приводят от тридцати до сорока тысяч татарских лошадей для обмена на другие товары». По оценкам Маржерета, объем торговли был вдвое больше[710]. Получается, что московский рынок был либо всего вполовину меньше, либо равен индо-афганской и монголо-китайской торговле; в любом случае он был огромен относительно размеров довольно скромного в то время Российского государства. Когда московский князь хотел вознаградить товарища за верную службу, он не назначал ему сельскохозяйственную ренту, как в Западной Европе, – он наделял его правом собирать налоги с продажи и клеймения лошадей[711]. Значение лошади для благополучия Москвы подчеркивает тот факт, что княжество чеканило монеты с изображением всадника, вооруженного копьем, – такая монета стала называться «копейкой». Каждый москвитянин носил в кармане этот символ растущего могущества Москвы.
Москва открыла свой конный рынок, чтобы расположить к себе татар и укрепить свое политическое влияние. Она давала татарам торговые привилегии, чтобы побудить их становиться союзниками Москвы, готовыми защищать ее от общих врагов, так что в большинстве военных кампаний зарождающееся Российское государство могло рассчитывать на двадцать и более тысяч союзной татарской конницы[712]. Это не означало, что на рынке не наблюдалось обычной напряженности между продавцами и покупателями. Как и монголы в Китае и афганцы в Индии, степные торговые экспедиции вели себя как военные. Москвитяне называли их «переезжими базарами», и в каждом было до 1000 торговцев и до 9000 лошадей. Чтобы контролировать конных людей и гарантировать государству право выбора лошадей по сходным ценам, покупать животных на таких базарах могли только государственные «служилые люди», частные торговцы не допускались. Лошадей группировали по 100, чтобы служилые люди могли пересчитать их и собрать налог в размере четырех лошадей с каждой сотни[713]. Из этих налогов глава Конюшенного приказа ежегодно клал себе в карман сумму, эквивалентную 12 млн долларов в современных деньгах[714]. Как и Китай, Москва запрещала продавать коневодам порох, оружие и железную утварь, потому что татарские отряды могли быстро превратиться из торговых партнеров в опасных врагов.
Для татар Москва представляла собой одновременно и возможность, и угрозу. Она предлагала им рынок для реализации избытка лошадей, но растущая мощь России лишала их политической свободы действий. Когда богатство и военная сила Москвы возросли так, что с этим нельзя было не считаться, татары Центральной Азии предложили своим родичам с Волги вместе совершить набег на Москву, как они делали в прошлом, и сбить с русских спесь. Но было уже слишком поздно. Волжский хан объяснял родичу: «Ты торгуешь с Бухарой [откуда лошади продавались даже в Индию]. Я торгую с Москвой. Если я пойду войной на Москву, мои люди разорятся»[715].
Москва приобретала татарских лошадей для своей конницы, численность которой соответствовали ее растущим военным амбициям. Самым высокопоставленным служилым человеком был боярин и конюший, то есть главный конюший. Он, как и весь царский двор, повсюду ездил верхом и никогда не ходил пешком, точно как татары. Конница была организована по татарскому образцу в плане стратегии, тактики и даже вооружения и сбруи. Русские ратники, как и воины-татары, были вооружены копьями и саблями. Татарский лук и стрелы они использовали вплоть до середины XVII в., а затем постепенно сменили их на пистоли, и не потому, что огнестрельное оружие эффективней, но потому, что обращение с ним не требует такой сноровки. За образец в Москве была взята и организация войска, принятая у татар: оно делилось на десятки, сотни и тысячи, объединенные в левое и правое крыло[716]. Общая численность русского войска составляла 80 000 ратников, которые, подобно всадникам Тимура, шли вперед под бой барабанов[717]. Пехота составляла лишь небольшую часть русских войск, потому что в степях сражались, как правило, конные армии[718]. Даже когда Москва воевала с поляками и литовцами, своими западными соседями, оружие и тактика обеих сторон основывались на опыте многолетних войн со степными народами. Армии всех этих оседлых стран были очень похожи на армии их татарских противников[719].
Ничто так не доказывает сродство Москвы со степными всадниками и ее успехи в войнах с ними, как сокровища, хранящиеся в кремлевской Оружейной палате. Здесь московские князья держали дорогие подарки, полученные от соседей, желавших заручиться их поддержкой. Есть там пара железных стремян, изготовленных, скорее всего, в Константинополе, покрытых золотом, инкрустированных голубой бирюзой и кроваво-красными рубинами. К стременам приделаны ремни, сплетенные из васильково-синего шелкового шнура. Еще там хранится переносье уздечки, сделанное из позолоченной серебряной черни, и каждая его пластинка украшена эмалью или рубином; есть там бархатный чепрак с вышитыми золотой нитью тюльпанами, гиацинтами и гвоздиками; колчан для стрел из алой кожи, окантованный серебром и расшитый золотой и серебряной нитью; пара седел, одно из которых украшено бирюзой и рубинами, а другое усыпано жемчугами и изумрудами[720].
В начале 1580-х гг., на закате своего правления, московский царь Иван IV Грозный пригласил посланца английской королевы Елизаветы I Джерома Горсея полюбоваться этими наглядными свидетельствами его побед над степными всадниками[721]. Сгорбленный от старости монарх провел англичанина по сверкающим кладовым Кремля, чтобы тот посмотрел на великолепную конскую упряжь тонкой работы. Как и у Цяньлуна, у Ивана, показывавшего англичанину свои сокровища, хватало поводов для гордости. Кульминацией его царствования стало завоевание многих ханств, осколков Золотой Орды, в том числе Астрахани и Казани[722], что обеспечило Москве контроль над торговлей на Волге. Эти завоевания заложили основу для становления Руси как крупной азиатской конной державы и, кстати, сделали Москву Ивана значительно больше Лондона времен Горсея.
Иван Грозный показывает сокровища английскому послу Горсею. Александр Литовченко, 1875 г.
Непревзойденный интриган, Иван Грозный дважды отрекался от престола – в обоих случаях для того, чтобы вывести из равновесия своих политических противников. Во второй раз он отрекся в пользу татарского хана из Касимова, чьи притязания на московский престол, что интересно, основывались на его чингисидской родословной[723]. Позже Иван вернулся к власти и упек татарина в монастырь. Свою собственную легитимность Иван подкрепил заявлением, что по материнской линии он и сам потомок Чингисхана. Сомнительная генеалогия, которая тем не менее подчеркивала его стремление подхватить знамя, выпавшее из рук потомков покорителя мира. Чтобы укрепить свою власть над степными народами, в 1547 г. Иван принял титул «царь». Слово напоминает не только о римских цезарях, от названия которых и происходит русское слово «царь», но и о том, как русские именовали монгольских ханов – например, «царь Чингис». По настоянию Ивана татарские ханы стали письменно обращаться к нему как к «великому белому хану», и еще несколько поколений после него именно так называли русских царей и императоров их азиатские соседи, в том числе иранские шахи и китайские императоры династии Цин. Но слово «белый» не имело отношения ни к расовой принадлежности русских, ни к цвету мундиров русских солдат XIX в. Согласно древней степной традиции, белый – это цвет западного направления. Царь Иван хотел быть великим ханом Запада, и к моменту своей смерти в 1584 г. он обзавелся империей, соответствующей этому титулу[724].