Около 1020 г. китайский посол в Афганистане описывал могущественного тюркского военачальника, к которому был отправлен:

Руки царя длиною ниже колен. У него сотня боевых коней, каждый больше 18 ладоней ростом. Когда он выступает в поход, то ездит на них по очереди; он стреляет из лука, который весит несколько даней, и даже пяти или семи людям невозможно его согнуть. В конном бою он разит врага железной булавой. Весь Афганистан и Индия его боятся[479].

Таков был эмир Махмуд Газневи, правивший три с лишним десятка лет, с 998 по 1030 г. Он происходил из рода мамлюкских военачальников, которым халиф поручил защищать Хорасан и Афганистан от набегов туркмен и киданей. Но Махмуд решил, что проще будет привлечь этих всадников на свою сторону и усилить ими свою армию[480]. Подобно тому как сельджуки поощряли туркмен вторгаться в границы своего западного соседа, византийской Анатолии, Махмуд нацелился на своего восточного соседа, Индию.

Индия представляла собой легкую добычу для завоевателей с севера. Тот, кто правил Афганистаном, мог перекрыть поставки боевых лошадей на субконтинент, страдавший от их нехватки. Кроме того, Индия, где в позолоченных храмах хранились огромные богатства, сама по себе была ценным призом. В те времена храмы служили своего рода банками и предоставляли финансовые услуги купцам и раджам. По обычаям войны это делало их законной целью грабежа и разбоя; то же было и во времена локальных конфликтов между индийскими раджами. Такой шанс нельзя было упускать.

Эмир Махмуд подготовил свою армию к вторжению. На его стороне было сокрушительное преимущество в конной силе: у него имелись и тренированная мамлюкская конница, и отряды тюркских и афганских степных коневодов. Первые представляли собой тяжелую ударную кавалерию, а вторые, вооруженные и экипированные легче, показали себя грозными лучниками. Сам эмир был гениальным военачальником, который не только умел вести людей в бой, но и досконально разбирался в вопросах снабжения. Ему удавалось углубляться на территорию Индии на 2200 км и совершать набеги на местности, отделенные от его родных краев крупнейшей в Индии пустыней Тар. Неудивительно, что эмир заставал врага врасплох: никто и подумать не мог, что конница способна выжить в столь длительном переходе по почти безводному пространству. Но Махмуд провел почти 30 таких кампаний, и каждая была тщательно спланирована так, чтобы обеспечить лошадей достаточным количеством воды и корма. В одном таком походе 30 000 верблюдов везли воду для 30 000 кавалеристов и 54 000 степных всадников. Лишь единожды планы Махмуда сорвались, и его армии пришлось бежать из пустыни Тар.

Чтобы финансировать эти дорогостоящие кампании, потрафить крупному сословию мамлюков и не лишиться верности командиров и степных воинов, Махмуд обещал им богатую добычу. Набеги и грабежи не оставляли его воинам времени для заговоров и мятежей. В первую очередь всадники заботились о благополучии своих животных, поэтому вместо того, чтобы занимать захваченные территории, эмир Махмуд каждое лето возвращался в прохладный Афганистан, оставляя Индию приходить в себя после очередного набега.

Когда Махмуд не воевал в Центральной Индии, он устраивал для своих приближенных охоты, воспетые персидским поэтом Фаррохи. В одной поэме рассказывается, как эмир охотился на львов в джунглях Лакхи в Пенджабе, где поджидающие в засаде хищники легко могли вскочить на спину его коню раньше, чем он успел бы саблей взмахнуть. В другой истории Махмуд, преследовавший косулю, проявив нехарактерное милосердие, отпустил добычу, когда косуля заговорила с ним на персидском языке и стала укорять его за то, что он убивает слишком много животных[481]. Вегетарианцем это его, конечно, не сделало, но от охоты Махмуд решил немного отдохнуть. Вообще же эмир ездил на охоту каждые три-четыре дня[482]. И точно так же он никогда не отказывался от набегов на Индию.

Льстецы превозносили Махмуда как воина Аллаха, сражающегося с индийским идолопоклонством, но рассматривать войны, которые вел эмир, как религиозный конфликт – анахронизм. Его индийские противники никогда не ссылались на религиозную вражду, а врагов своих называли «турушка», что значит «тюрки», или «ашвака», что означает «знатоки лошадей»[483]. В их глазах угроза, которую представлял Махмуд, не отличалась от той, что несли кушаны полтысячелетия тому назад. Более того, даже если эмиру льстило звание воина Аллаха, на службе у него состояли не только тюрки и афганцы, но и индийцы тоже[484]. Многие из индийских союзников Махмуда были выходцами из скотоводческих районов Пенджаба, где когда-то пасли свои стада кушаны. Некоторые из этих народов приняли ислам, в частности коневоды джунглей Лакхи, но многие сохраняли веру предков.

Махмуд провел всю жизнь в седле, а вот его наследники не смогли вести столь же последовательные кампании, и их владения стали сокращаться. Через 150 лет Газневиды пали под ударами своих бывших афганских союзников. Афганцы и тюрки образовали непрочный союз под началом мамлюков, которые правили как султаны, приходя к власти либо через выборы, либо через убийства. Мамлюкские султаны устроили себе великолепную столицу в Дели. Как и киданьский Пекин, новый город находился довольно близко к границе со степью, что позволяло без труда пополнять конницу лошадьми, составлявшими основу власти мамлюков[485]. Укрепившись на новом месте, мамлюкские султаны начали заботиться о своих индийских подданных как традиционные оседлые правители. И надо сказать, что с этой задачей они справлялись лучше, чем кидани, чжурчжэни или сельджуки.

Дело в том, что мамлюкские султаны не стали, подобно другим династиям, приводить на завоеванные оседлые земли коневодов: Индия была слишком жаркой и негостеприимной землей для их табунов. Тем не менее войны Махмуда и мамлюкских султанов изменили экологию субконтинента и индийское общество. Скотоводы из далеких земель, например тюрки, сюда не приходили, но здешние холмистые или пустынные земли веками давали приют местным пастухам, выпасающим овец, коз и коров. Некоторые из этих племен обзавелись выносливыми низкорослыми лошадками, которым подходил местный климат и которых было проще прокормить, чем крупных лошадей из Центральной Азии. Возможно, процесс начался еще при кушанах, хотя об этом раннем периоде индийской истории мы знаем гораздо меньше. Теперь же в засушливых зонах, вдали от традиционных центров власти, брахманских храмов и старых дворов махарадж возникали новые силы, опирающиеся на кавалерию. Конные ярмарки, подобные тем, что проходили в Хардваре и Пушкаре, становились, как уже отмечалось, новыми местами религиозного паломничества, переманивая верующих из древних храмов[486]. Новые военные столицы строились везде, где обнаруживались пастбища. Раджи старых оседлых государств часто понуждали местные коневодческие народы – афганцев на севере, раджпутов в Центральной Индии и наяков на юге – патрулировать уязвимые засушливые окраины своих царств и защищать их от вторжений[487]. Эти народы то торговали лошадьми и служили наемниками, то занимались воровством скота и разбоем на дорогах; привлекать их в армию и давать выход их разбойничьим наклонностям стало важной функцией индийского государства. Конечно, многие искатели приключений только и ждали часа, когда сами смогут стать раджами и султанами[488].

Классический пример такого рода государственного переворота можно отыскать в истории Бенгалии. Бенгальские махараджи с давних пор приглашали афганцев к себе на ярмарки: те приводили им ремонтных лошадей для пополнения «непобедимой и бесчисленной» конницы, как называли ее придворные поэты. В один из рыночных дней в 1202 г. в центр бенгальского города Надия, резиденции важного махараджи, спокойно въехал афганец с 18 товарищами. Толпа не заметила ничего необычного в этой кавалькаде, потому что торговцы лошадьми из Афганистана регулярно приезжали на бенгальские рынки. Всадники подъехали ко дворцу махараджи, который стоял рядом с рынком, и обнажили оружие. Воспользовавшись общим замешательством, они захватили дворец, махараджа бежал, и удачливый торговец лошадьми стал править вместо него. И это было только начало: Мухаммад бин Бахтияр Хильджи, странствующий искатель приключений из Афганистана, со временем завоевал всю Бенгалию. Он даже вторгся в Ассам, чтобы обеспечить себе доступ к тибетским лошадям, поскольку опасался, что сидящие в Дели мамлюки помешают ему ввозить лошадей из Центральной Азии[489].

Многие другие подобным же образом использовали торговлю лошадьми и те возможности, что она давала, для основания собственных династий. Туглак, самый выдающийся из мамлюкских султанов Дели, начал свое восхождение к вершинам власти с должности главного конюха на службе предшествующей династии. Он сумел распространить свою власть на бóльшую часть Индии и был похоронен в мавзолее, построенном из красного песчаника и белого мрамора, что намекает на синтез исламского и индийского искусства, характерный для периода его правления. Политическим наследием этих удалых торговцев лошадьми стало превращение Индии в шахматную доску конкурирующих государств, среди которых самыми сильными (и лучше всех обеспеченными лошадьми) были мамлюкские правители Делийского султаната.

Для сохранения этого преимущества им нужны были импортные лошади, прежде всего крупные, мощные животные из Центральной и Западной Азии, которых высоко ценили тюрки и афганцы. Когда война на северо-западной границе отрезала Индию от сухопутной торговли, предприимчивые купцы стали снабжать ее по морю. В XIII в. путешественник Марко Поло упоминал об этой торговле, ставшей очень активной, когда мамлюки Дели и впрямь столкнулись с враждебным соседом с севера:

Кони здесь не водятся, и весь годовой доход или большая его часть расходуется на покупку лошадей, и вот как это делается: купцы из Курмоза, Киша, Дуфара, Соера, Адена и из всех тех областей, где много коней, ратных и всяких других, закупают там хороших лошадей, ставят их на суда и привозят их этому царю и его четырем братьям-царям; продают они их по пятьсот золотых за каждого, что составляет более ста серебряных марок. Ежегодно царь покупает тысячи две коней и побольше; столько же покупают братья; а к концу года и ста коней у них не остается[490][491].

Позднее наблюдатели увеличили эту цифру до 13 000 лошадей в год[492]. Историк XIV в. Вассаф утверждал, что на доставку лошадей в гуджаратский порт Камбей было потрачено 2 млн золотых динаров (почти 500 млн долларов в современных деньгах, колоссальная сумма для доиндустриальных времен); лошадей оплачивали за счет хранившихся в храмах сокровищ и налога на девадаси, храмовых танцовщиц. Лошади, поставляемые морем, стоили дороже лошадей из Центральной Азии; нередко покупатели отдавали за заморского коня 1000 рупий, в то время как хорошую лошадь из Центральной Азии можно было купить за 500 рупий, а обычную – за сотню[493]. Однако, несмотря на высокую цену, престижность арабских и персидских лошадей и трудности с закупками в Центральной Азии веками обеспечивали работой торговцев лошадьми из Аравии и государств Персидского залива[494].

Пока мамлюкские султаны могли обеспечивать себя лошадьми по суше или, что было гораздо дороже, по морю, их власть над Северной Индией не встречала серьезного вооруженного сопротивления, а время от времени им удавалось одерживать победы и в Центральной Индии. Индийский субконтинент интегрировал этих бывших степных всадников так, как не смог ни проницаемый Иран, ни герметичный Китай. Мамлюки импортировали лошадей, но не буйных всадников, и поэтому им удалось избежать столкновений между скотоводами и земледельцами, которые не давали покоя сельджукам. Полностью переняв индийскую культуру, мамлюки сохраняли свои военные традиции и, в отличие от поздних киданей, не разучились ездить верхом. В результате этого своеобразного синтеза династия мамлюкских султанов оказалась одной из немногих в Азии, сумевших пережить надвигающуюся монгольскую бурю.

Иллюстрированные книги, настенные росписи и шелковые свитки той эпохи изображают королевские охоты киданьских каганов и сельджукских и газневидских султанов. Разодетые всадники на богато убранных лошадях рассыпаются по лугам, усеянным цветами. Художники подчеркивают доблесть монархов, красоту и мощь их лошадей, изящество сбруи. На фоне этих идеализированных и приукрашенных образов из ран львов, тигров и онагров льется кровь. Этот контраст между красотой и насилием – одна из двойственностей охоты; другая – ее роль как спорта и как упражнения в искусстве войны. Охота окончательно оформила глубокий культурный раскол между всадниками и крестьянами. Охота – одна из причин, по которой степные жители стали ездить верхом, превратив инстинктивное желание лошади спасаться бегством в любовь к преследованию. Крестьяне, напротив, старательно одомашнивали животных, которые когда-то были дичью, в том числе уток и гусей. Они боялись всадников, которые топтали их землю в погоне за крупной добычей группами по 500 или даже по 5000 человек. В известной китайской поэме эпохи Хань приводится классическое наставление, которое, возможно, с удовольствием цитировали мандарины, охоту не одобрявшие:

Степные вожди, завоевывавшие оседлые земли, не могли полностью игнорировать такие советы. Когда вождь брал на себя роль султана или императора, ему приходилось защищать подвластных ему теперь земледельцев от произвола охотников. Но еще ему нужно было занимать своих всадников охотой или войной. Кидани не пускали всадников в Китай и воевали с тюрками. Сельджуки безуспешно пытались занять туркменов нападениями на христиан, чтобы сохранить мир внутри страны. Газневиды и мамлюки Дели совершали набеги на Центральную Индию. Всем им, от Коньи до Пекина, приходилось балансировать, но власть их была хрупкой, потому что их соратники-коневоды так и норовили переметнуться на сторону очередного перспективного лидера. Удача могла изменить вождю так же быстро, как на охоте. Однажды охотник может стать добычей тигра. Пока ханы и султаны охотились, в Монголии разворачивались события, которые вскоре их самих превратят в добычу.