Западная степь ощутила отсроченные ударные волны, вызванные падением Тан, когда огромные массы снявшихся с места степных народов докатились до Ирана, Индии, Рима и Киева. Наибольшее влияние эта миграция оказала на Иран, которым в то время правили арабские халифы Багдада, и на византийскую Анатолию. Эти земли невольно стали домом для миллионов лошадей, со всеми вытекающими отсюда культурными и экономическими последствиями. Ситуация здесь резко отличалась от положения дел в Китае, где под властью киданей и чжурчжэней почти ничего не изменилось. Разные судьбы восточных и западных оседлых народов наглядно отразились в двух величайших цивилизационных рубежах: Великой стене и Горганской стене.
Подобно тому, как Великая Китайская стена нависала над холмами провинции Шаньси, внушая трепет коневодческим народам, Горганская стена высилась над открытыми пространствами западных степей, протянувшись на 195 км от Каспийского моря до Аладагского хребта, или «пестрых гор», и демонстрировала решимость шахов Древнего Ирана не пускать степняков в сердце своей страны. Стена из обожженного кирпича, с проходами для дозорных на высоте 2 м, на 5 м возвышалась над сухим рвом, а ширина ее в некоторых местах достигала 10 м. Через определенные промежутки к стене примыкали крепостные сооружения; всего их было 36. Они служили сторожевыми башнями и казармами, где могла разместиться 30-тысячная армия, в том числе конница. Сложная гидравлическая система, частью которой была дамба в 1,2 км шириной, обеспечивала крепости проточной водой. Это было удивительное сооружение – такое же внушительное, как Великая Китайская стена, способное затмить собой и Адрианов вал, и римский лимес в Германии[460]. Считается, что Горганская стена, руины которой сохранились до наших дней, была построена в V в. иранским шахом Перозом для защиты от набегов хунну. Возможно, за 1000 лет до него Кир Великий тоже строил стену для защиты от скифов.
Стена служила границей, разделяющей две экосистемы. К югу от нее плакучие ивы купали ветви в быстрых водах реки Горган. На южном берегу на орошаемых дождями землях росли пшеница, хлопок и даже дубовые рощицы. К северу от стены простиралась степь, поросшая солеросом – сочной травой, богатой селеном. Основной формой землепользования в степи было скотоводство[461][462]. Позднее исламская историческая традиция восхищалась величественными руинами Горганской стены, приписывая ее строительство Александру Македонскому, одному из пророков Божьих, который якобы этой стеной преградил путь полчищам Гога и Магога.
Те мусульманские историки позабыли, кто строил Горганскую стену и, что еще важнее, зачем ее строили. В VIII и IX вв. багдадские халифы, опираясь на могущественных пограничных эмиров, раздвигали пределы своей империи все дальше в степь, что на некоторое время избавило их от необходимости возводить на границе с нею прочный заградительный барьер. В Китае, напротив, сменяющие друг друга династии достраивали и укрепляли Великую стену. Даже кидани и чжурчжэни сохраняли ее, чтобы отделить степь от оседлых земель. Великая стена стала символом способности китайцев отгородиться от степных народов, хотя удавалось им это, скорее, в виде исключения. Когда на границах халифата замаячила угроза новых нашествий из степи, халифам жестоко аукнулось отсутствие заградительного барьера. Незавидное отличие Ирана и Западной Азии в целом от других великих колыбелей азиатской цивилизации, Китая и Индии, заключалось в том, что степные, засушливые, благоприятные для лошадей зоны встречались в Западном Афганистане, Азербайджане, Армении, Грузии и Ираке повсеместно[463]. Здешние щедрые пастбища и даже малопригодные для выпаса пустынные зоны привлекали скотоводов еще во времена скифов. Теперь же степные всадники, оставив китайское пограничье, открыли для себя эти пастбища и потянулись в Иран – сначала тонкой струйкой, а затем широким потоком.
Одна из таких миграций началась, когда кидани прогнали тюрков из Монголии и, собрав 300-тысячную армию, заставили их уйти даже из Кашгара, который отстоит от Пекина на 4000 км. В Центральной Азии, на территории современного Кыргызстана, одному тюркскому племени удалось основать новую империю, столицей которой стал город Баласагун. Другим группам тюркских коневодов пришлось бежать дальше, в Иран. Шли они почти всегда с севера на юг и с востока на запад, поскольку самые большие пастбища располагались на севере и на востоке (обеспечивая тамошние народы конной мощью), а беженцев манили богатства Ирана[464]. Новые оседлые соседи тюрков испытывали ту же потребность в степных лошадях, что и Китай, чем обеспечивали коневодам такие же возможности, какими они пользовались при Тан.
Тюрки попадали в Иран как элитными рабами, так и свободными людьми. Багдадские халифы и их пограничные эмиры брали молодых коневодов на службу в качестве солдат-рабов[465]. В дополнение к навыкам верховой езды, приобретенным еще в пастушеском детстве, их обучали стрельбе из лука и владению мечом. Способные претенденты получали дополнительное образование в области литературы и искусств, что со временем позволяло им занимать высокие посты в армии и при дворе. Но название их социального класса – мамлюки, что означает «принадлежащие», – напоминало, что происходят они из рабов. Мамлюки не теряли связей со степью и часто набирали в свои полки родичей. Мамлюк, служивший могущественному покровителю, мог обеспечить родне его благосклонность, торговые привилегии, хорошие пастбища и помощь в случае голода. Обладая нужными связями, мамлюк мог поселить свой клан на землях, дарованных ему в обмен на службу. И, как это уже было в танском Китае, в военную элиту проникала степная политика, а лояльность мамлюков багдадскому халифу и пограничным эмирам постепенно размывалась.
Новая возможность попасть в Иран открылась степнякам, когда пограничные эмиры стали брать их на службу целыми кланами. В обмен на защиту того или иного участка границы от еще более враждебных коневодов кланы получали в свое распоряжение пастбища. Этим путем в страну стали стекаться массы тюркоязычных, а не только немногочисленные элитные воины-мамлюки. Многих переселенцев, по сути беженцев, толкала в путь жестокая нужда. Племя лишалось стада из-за засухи или холода и пускалось искать спасения в более плодородной местности. Одновременно с расселением шел процесс аккультурации. Мамлюков воспитывали в исламе, и свободные степные всадники тоже постепенно отказывались от своих буддистских, манихейских или христианских традиций, принимая новую религию. Становясь частью большой мусульманской общины, они вдруг понимали, что, как только перейдут через осыпающуюся Горганскую стену и попадут в Иран, дальше их уже до самого Средиземного моря ничто не остановит. Новообращенных всадников стали называть туркменами; этот этноним отличал их от оседлых тюркоязычных мусульман[466].
В 1035 г. туркменский вождь из клана сельджуков по имени Арслан Исраил обратился к Масуду, правителю Восточного Ирана, или Хорасана, с просьбой разрешить ему пасти свои стада к югу от Горганской стены:
Нас четыре тысячи семей. Если будет повеление, пусть государь позволит нам перейти реку [Джейхун] и устроить свою родину в Хорасане. Ему от нас будет покойно, и области его от нас будет изобилие, так как мы люди степные и имеем много баранов. Да и войска его от нас прибавится[467][468].
Масуд быстро пожалел, что принял этих гостей. Туркмены, десятилетиями кочевавшие по безлюдной северной степи, никогда не жили в тесном соседстве с оседлыми народами[469]. Они немедленно принялись разорять предместья обнесенных стенами городов, позволяя своим стадам вытаптывать посевы и мешая ремонту ирригационных сооружений, от которых зависела сама жизнь оседлых людей. Летописец сетовал: «Разорился тот край, как растрепанные локоны прекрасных и заплаканные глаза любимых, когда опустел от выпаса стад [туркмен]»[470]. После того как многочисленные карательные экспедиции против сельджуков так и не смогли призвать их к порядку, Масуд, дабы сокрушить непокорных всадников, сам выступил в поход во главе армии в 100 000 мамлюков, усилив ее индийскими слонами. Сельджукские лучники на своих резвых конях громили неповоротливых тяжеловооруженных хорасанских всадников, которые не могли даже приблизиться к противнику. Местность здесь особенно засушлива, бои шли несколько дней подряд, и выносливые степные лошади страдали от жажды меньше, чем кони противника. Когда вокруг его армии сомкнулось степное кольцо-ловушка, Масуд чудом избежал пленения, ускакав вместе с сотней всадников личной стражи. Вождь сельджуков не мог поверить своей удаче, когда уселся на опустевший трон Масуда. Ни он сам, ни его клан совершенно не понимали, что им делать дальше.
Со временем сельджуки, подобно киданям в Китае, научились играть роль традиционных правителей оседлых земель, старались установить в своих владениях закон и порядок и защищать сельское хозяйство и поселения земледельцев. Им постоянно приходилось сдерживать своих же всадников, которые использовали любой повод, чтобы вернуться к набегам[471]. Туркмены основали сельджукское государство, но так и не перестали быть для него экзистенциальной угрозой. В отличие от государства киданей, которое было удобно разделено на две зоны и две администрации – одна половина подчинялась кодексам коневодов, а другая жила согласно нормам сельскохозяйственного Китая – сельджуки, учитывая географию Ирана, оказались в ситуации, когда буйные туркмены, готовые грабить или поддерживать восстания местных эмиров против своих владык, были равномерно рассеяны по всей территории страны.
Последний из Великих Сельджуков, султан Санджар, взошел на престол в 1097 г. и стал героем народного предания, иллюстрирующего трудности, с которыми столкнулся этот клан, управляя Ираном. Как и кидани, сельджуки были заядлыми охотниками. Предаваясь своему излюбленному развлечению в частично степных, частично сельскохозяйственных районах Ирана, охотники нередко вступали в конфликты с земледельцами. Во время одной такой охоты свита султана разорила хозяйство старой женщины. Заметив султана поблизости, старуха ухватилась за сверкающую уздечку его коня и принялась осыпать монарха проклятиями. Стражники ринулись вперед, чтобы зарубить ее саблями, но султан прикрыл старуху своей рукой в перчатке. И пока стража султана с каменными лицами наблюдала за происходящим, старуха от души выбранила его за неспособность защитить своих подданных. Султан Санджар выслушал ее и приказал казнить провинившихся охотников. Иранцы и по сей день пересказывают эту историю как напоминание, что залог выживания государства – в его справедливости. Эта байка и ее счастливый финал к реальности, однако, имели мало отношения. Хотя Санджар подчинил себе конную мощь туркмен и использовал ее для войн с соседями, толком он своих всадников контролировать не мог. В 1153 г., во время похода, предпринятого для подавления одного из многочисленных туркменских восстаний, Санджар попал в плен и был брошен в заточение. За время, что он провел в плену (до 1156 г.), царство его распалось на части.
Сельджуков постигла судьба киданей: Хорасан завоевала очередная, свежая волна степных всадников. Это были тюрки-кипчаки, родня туркменам, под предводительством хорезмшаха, еще одного военачальника-мамлюка. Хорезмшах изнурил Иран своими военными походами и уничтожил несколько старых центров власти, которые могли бы стать буфером между Ираном и зарождающейся империей монголов.
Миграция туркмен затронула не только Иран. Сельджуки поощряли своих всадников совершать набеги на византийцев, армян и грузин; другое вероисповедание служило удобным оправданием прибыльной работорговли. Кроме того, эти походы работали как спускной клапан, отводя от Ирана агрессию туркменов[472]. Именно в это время туркмены обосновались в Азербайджане, Северном Ираке и Сирии, где их потомки живут и по сей день. Оттуда они начали продвигаться дальше, в Анатолию, которая принадлежала тогда Византии.
В 1071 г. охотничий отряд во главе с сельджукским султаном Алп Арсланом наткнулся на окраинах Анатолии на византийскую засаду. Султан, с которым было не более сотни приближенных, не смог оказать сопротивления и был взят в плен. Византийцы его не узнали, и вскоре ему удалось бежать[473]. Через несколько дней султан и византийский император Роман IV во главе своих армий встретились в битве при Манцикерте. Сельджуки применили свою излюбленную тактику загонной охоты, выстроившись в широкую дугу, которая постепенно окружила византийцев. Византийские наемники-тюрки, распознав знакомую тактику боя и поняв, что происходит, сочли за лучшее переметнуться на другую сторону. Византийская армия оказалась в ловушке, и Роман, раненный стрелой, упал с коня. Тюрки притащили его пред очи Алп Арслана, который сидел в седле, держа на одной руке охотничьего сокола, а в другой – украшенный драгоценными каменьями поводок охотничьего пса, чтобы напомнить византийцу, кто здесь сегодня добыча.
Победа Алп Арслана над Романом IV навсегда положила конец византийскому владычеству в Анатолии. Туркмены хлынули на новые территории. Отряд из 20 000 воинов вел с собой 80 000 членов семей и 100 000 животных: лошадей, верблюдов, овец и коз[474]. С эпохи неолита мелкое животноводство – разведение коз и овец – соседствовало в Анатолии с земледелием; туркменский обычай выпаса четырех поголовий был тут неизвестен. Поначалу туркмены грабили города и крестьянские хозяйства, заставляя рынки закрываться, а крестьян бежать, чтобы не попасть в рабство. Это катастрофически сказалось на сельском хозяйстве, и даже когда волна насилия утихла, новый стиль пастбищного животноводства только усугубил ситуацию. Лошади наносили земледелию больше ущерба, чем овцы и козы. Заброшенные и вытоптанные, сельскохозяйственные угодья Анатолии стремительно сокращались. Как и в Иране, номинальные сельджукские правители пытались обуздать туркмен, но к тому времени, когда им удалось установить хоть какой-то государственный контроль, сельскохозяйственная византийская Анатолия уже была на пути к превращению в Турцию с многочисленным тюркоязычным населением, занимавшимся разведением лошадей. Столетие спустя эти туркменские налетчики дадут начало Османской династии.
Император Роман оказался не единственным европейским правителем, пострадавшим от тюркских всадников. К северу от Черного моря Киеву и союзным ему княжествам тоже пришлось защищать свои земли от набегов тюрков-кипчаков[475]. Эти всадники устремились на запад после распада союза небесных тюрков с Тан и начали торговать с Киевом и совершать набеги на него. Ранее этот огромный богатый рынок находился под властью хазар, а около 880 г. был завоеван скандинавско-славянской Русью. Киевская Русь стала пусть не столь же процветающим, как Тан, но уж точно одним из величайших государств Европы и правила обширными территориями, граничащими со степью. В 1185 г. князь Новгород-Северский Игорь предпринял безрассудный ответный рейд в степь, где кипчаки поймали его войска в ловушку. Они перебили его дружину, но князя взяли в плен живым. Чтобы Игорь не заскучал, они пригласили его принять участие в их любимом развлечении, охоте, и даже дали князю прекрасного коня, соответствующего его статусу. На этом-то быстроногом животном Игорь и ускакал домой[476].
Кипчаки совершали набеги на русские княжества, а также на Болгарское и Венгерское королевства, торговали с ними, нанимались к ним на службу и поставляли им лошадей для конницы[477]. Но, в отличие от туркмен Ирана и Анатолии, массово кипчаки в Восточной Европе не селились, поскольку для разведения лошадей эти места не слишком подходят[478]. Однако в последующие века степные народы оставили здесь гораздо более значимое наследие – прежде всего в русских княжествах.
Между тем Турции не суждено было оставаться под властью туркмен. В XIV в. Балканы завоевала Османская династия, обеспечившая себе тем самым прочную сельскохозяйственную и морскую базу для строительства империи – империи, которую будет приводить в движение уже не лошадиная сила. В XVI в. османские султаны подавляли восстания туркмен в Малой Азии с жестокостью, немыслимой для сельджуков. Однако в Иране туркмены и другие коневодческие народы доминировали вплоть до ХХ в.
Миграции степных коневодов в X и XI вв. по-разному сказались на земледельческом населении Китая, Ближнего Востока и Европы. Но все евразийские державы, опиравшиеся на силу степных лошадей, проходили один и тот же жизненный цикл. Спустя четыре или пять поколений, когда степные правители овладевали искусством балансировать между скотоводами и земледельцами, мирное сосуществование остужало пыл бывших завоевателей, а простые пастухи все больше отдалялись от своих разряженных в шелка вождей. Затем степные царства рушились под натиском новой волны амбициозных степных завоевателей.
В Индии же коневодческие народы не притесняли оседлое население, как в Западной Азии, а то, в свою очередь, не пыталось отгородиться от кочевников, как в Китае и Восточной Европе. Основанное степными воинами государство, процветавшее благодаря синтезу культур, продержалось там на удивление долго – целых три столетия.