Несмотря на завоевания в самом Китае, киданьские ханы поначалу не отказывались от степного образа жизни. Они жили в величественных шатровых городах, где вздымающиеся к небу опорные шесты, окрашенные киноварью и позолоченные, удерживали над головами обитателей столько шелковой ткани, расшитой свернувшимися в кольца драконами, тиграми и легкими облачками, что ее хватило бы, чтобы оснастить не одно парусное судно. В мирные времена шатры выравнивали по солнцу: шатер главной жены возвышался на восточном конце города, а к западу тянулись шатры всех остальных жен в порядке убывания важности. Во время войны шатры ставились по кругу, как фургоны американских пионеров, с главным в центре. Животные паслись вдали от жилищ; только верховые и дойные лошади оставались внутри кольца[453].
У приближенных великого хана были такие же шатры, но меньшего размера, и каждый последующий чин в иерархии жил скромнее предыдущего – и так до самого простого коневода, который пас свои стада рядом с шатром великого хана. Этот город больше напоминал рынок, чем китайскую императорскую столицу вроде Чанъани. Эти обширные, уставленные шатрами общественные пространства и впрямь были полны торговцев и товара, прежде всего скота[454].
Когда великий хан снимался с места, весь город паковал пожитки и исчезал в клубах пыли, поднятой уходящим караваном. Такая готовность к перемене мест говорит о том, что кидани прекрасно понимали: их сила – в седле. Только сохраняя конное войско численностью в миллион человек, они могли отбиваться от соперников из степи и держать в узде государство Сун по ту сторону речной границы.
Всегда готовые к войне и обладающие сокрушительными стратегическими и тактическими преимуществами, кидани не боялись прямых военных вызовов. Однако в политическом плане их положение оставалось довольно шатким. С одной стороны, киданьский император был каганом степи. Простое лошадиное клеймо, тамга, стало императорской печатью. Чтобы не лишиться власти над коневодами, император объезжал свои владения, организуя большие охоты, которые были приурочены к лучшему сезону для каждой территории. Поскольку лидерство в степи никогда нельзя было назвать неоспоримым, коневодам, по природе своей эгалитаристам, нужно было лицезреть лидера во плоти – в отличие от подданных китайской империи, для которых император исторически был фигурой далекой и неосязаемой. К тому же кагану приходилось делиться с народом накопленными богатствами и прибылью от больших рынков, которые возникали везде, где он разбивал свой лагерь.
С другой стороны, киданьские правители все больше ощущали ответственность за благополучие своих китайских подданных, а степные всадники этой их озабоченности не разделяли. Сама охота стала источником трений между коневодами и китайцами. Подобно танскому императору, который отрицал, что его охоты губят посевы, киданьские императоры пытались держать своих охотников подальше от китайских крестьянских хозяйств. Они издавали законы, защищающие сельское хозяйство, полностью запрещали охоту в период сбора урожая и лично приезжали с проверками, чтобы удостовериться, что эти законы должным образом соблюдаются[455]. Кроме того, посещая Китай, киданьский император должен был исполнять обязанности Сына Неба и выполнять все придворные ритуалы. Первые императоры считали эту двойную роль слишком для себя трудной; Тай-цзун, завоевав Северный Китай, признавался: «Я нахожу радость в охоте и пирах. С того момента, как я ступил на землю Срединного Царства, я никогда не чувствовал себя счастливым»[456].
Однако со временем предпочтения киданьских правителей изменились. Они все больше времени проводили в Пекине. Они перестали воевать с Сун. Они начали терять любовь к степи. Манеры, запахи и разговоры коневодов казались им теперь грубыми и некультурными, ведь всадники, например, не видели ничего особенного в том, чтобы сойти с коня и облегчиться на землю, не прерывая беседы с товарищами. Последний киданьский император Тяньцзо-ди, живший всего через 150 лет после великого Тай-цзуна, уже не желал иметь ничего общего с этим грубым народом и, по слухам, даже плохо ездил верхом.
Окитаившихся киданьских императоров постепенно покидали политически оторванные от них всадники, которые больше не отождествляли свое благополучие с каганом – к тому времени уже настоящим китайским императором. В долгий период мира с государством Сун и, как следствие, запрета на набеги всадники задались вопросом, что они получают в обмен на свою верность кагану. В 1125 г. коневодческий народ из Маньчжурии, чжурчжэни, укрепившиеся за счет того, что поставляли киданям хороших лошадей[457], взбунтовались против своих господ и изгнали их из Пекина, добившись того же успеха, что и кидани за 200 лет до них. Еще через 109 лет и самих чжурчжэней постигнет та же участь: они не устоят перед Чингисханом. Крах государства киданей не стал сигналом к возрождению китайской империи Сун, он просто привел к смене одной степной династии на другую.
Киданьские завоевания возвестили начало новой эры: в этот период всадники будут править обширными оседлыми землями не только в Китае, но и по всей Евразии. В период своего расцвета государство Тан стояло в одном ряду с самыми большими и могущественными империями, какие когда-либо знал мир: Аббасидским халифатом со столицей в Багдаде, государством Пратихаров в Северной Индии[458] и Византийской империей (Восточной Римской империей). Между 907 и 1071 гг. все эти империи рухнули или отступили под ударами сравнительно небольших групп коневодов. Степные армии перехватывали инициативу на севере Китая и Индии, а также на всем Ближнем Востоке, в том числе в византийской Анатолии. Сыновья Неба, махараджи, халифы и византийские басилевсы один за другим сначала постепенно, а потом внезапно и окончательно теряли власть. Династия Тан была только первой ласточкой.
Степь проникает в оседлые земли
За столетия сосуществования коневодческих народов и оседлых государств первые основательно проникли во вторые. Элиты оседлых империй одевались, как коневоды, сражались, как коневоды, охотились вместе с ними, а во многих случаях из них и состояли. Более того, благодаря своим знаниям и умениям в сфере разведения лошадей и контролю над стратегически важной торговлей ими коневоды неизбежно становились первыми кандидатами на высокие должности в сфере закупок, управления конюшнями и командования конницей оседлых государств. Когда они перестанут довольствоваться властью только над степью, которой хватало их предшественникам хунну, кушанам и небесным тюркам, было всего лишь вопросом времени. Века визитов к императорским дворам Чанъани, Багдада и Константинополя лишили кочевников пиетета перед правителями оседлых государств. Степняки, занимавшие высокие посты, изрядно подточили гражданскую власть не только в танском Китае, но и во многих евразийских государствах. Создавалось впечатление, что оседлые народы буквально ждали прихода варваров[459].