Эпоха конфликтов между китайцами, тюрками, скифами и хунну, предшествовавшая долгому миру эпохи Тан, стала временем значительного усовершенствования техники ведения конного боя. Объездчики лошадей и командиры конницы внимательно присматривались к новшествам в сфере верховой езды, независимо от того, приходили они с востока или с запада, от врагов или от друзей. Странствующие витязи перемещались между дворцом императора Тан и шатрами ханов, двором иранского шаха и хоромами императора Византии, совершенствуя свое мастерство, щеголяя нарядной амуницией и участвуя в конных состязаниях[364].
Чтобы облегчить длительные путешествия верхом и обеспечить себе удобство ведения боя, всадники усовершенствовали седло. Считается, что каркасное седло изобрели тюрки[365]. Оно состояло из деревянной рамы, опирающейся на спину лошади по обе стороны от позвоночника и призванной распределять вес всадника не вертикально, а по бокам коня и на большее количество его позвонков. Каркасное седло обеспечивало всаднику больший комфорт и надежность посадки и заменило скифское седло – по сути, простую подушку. Седельщики дополнили переднюю часть жесткого седла передней лукой, а заднюю – задней, и на свет появилось тюркско-монгольское седло характерной ковшеобразной формы[366][367].
Жесткое седло позволяло сидящему в нем человеку свободнее двигать корпусом, потому что обеспечивало надежную опору для бедер спереди и для копчика сзади. С этого времени кавалеристы постепенно начали вооружаться характерными кривыми саблями, которыми сподручнее рубить врага в ближнем бою: это оружие заменило короткий колющий меч древности. Заодно они отказались от метательного копья, которое редко можно было использовать больше одного раза, в пользу пики, позволявшей перенести на нее вес тела так, чтобы тебя при этом не выбило из седла.
Позолоченное седло в тюркском стиле, возможно, киданьское, XII–XIII вв.
Жесткое каркасное седло способствовало распространению стремян, которые появились, вероятно, в V в. Ученые спорят, когда всадники впервые стали использовать этот предмет снаряжения и где его изобрели. Сегодня без стремян в седло не садятся, но в древности всадники просто хватались за гриву лошади и вскакивали ей на спину. В полном боевом доспехе сделать это затруднительно, не говоря уже о том, чтобы взгромоздиться на коня с обязательным мечом, неудобной пикой, увесистой булавой, луком и колчаном со стрелами. Поначалу забраться в седло тяжеловооруженному воину помогали конюхи. Затем в моду вошли одинарные стремена, облегчавшие посадку, а со временем всадники поняли, что два стремени позволяют им с комфортом преодолевать большие расстояния. Как и с любым изобретением, некоторые всадники не горели охотой приделывать к седлу стремена. (Невезучие ездоки знают, что свалиться с лошади, застряв одной ногой в стремени, может быть очень опасно.) Надежных свидетельств, которые позволили бы установить, когда появились и с какой скоростью распространялись стремена, у нас немного, поскольку первые из них, вероятно, были вырезаны из недолговечного дерева, а не выкованы из железа. Таким образом, этот переход мог растянуться надолго, начавшись в конце эпохи скифов и хунну в III в. и закончившись с возвышением тюрков в V в.
В Европу стремена попали в VIII в. с вторжением степняков в западную степь и на Венгерские равнины. Тогда-то константинопольские императоры и восточноевропейские князья и познакомились со степными народами – скифами, аварами, тюрками, которых они часто использовали в качестве наемников или наемных войск[368]. Характерные для степи захоронения с жертвенными лошадьми и сбруей были обнаружены на территории России, Украины, Польши, Венгрии, Словакии, Румынии и Болгарии. Степной стиль верховой езды и ведения войны пользовался популярностью не только в Китае, но и во всей Восточной Европе[369].
Однако в некоторых других отношениях верховая езда в тот период не была похожа на современную. Тюрки, как правило, не подковывали своих лошадей, поскольку в естественной среде обитания их копыта не нуждались в защите. Подковы стали использовать позже, во время войн, чтобы защитить лошадей от шипованных препятствий, разбросанных противником[370]. Шпоры у азиатских наездников тоже не пользовались популярностью: чтобы подать лошади сигнал к совершению маневра, всадники использовали плеть.
Боевые кони в то время часто носили защитные доспехи, иногда из твердой кожи, реже – из металлических пластин, а чаще всего это были простые войлочные фартуки. Но даже они обеспечивали некоторую защиту от стрел, для которых лошадь всегда была легкой мишенью. Некоторые из любимых коней императора Тай-цзуна получили по шесть-семь ранений стрелами. После боя такую защиту можно было свернуть и положить впереди седла. Конская амуниция сама по себе была произведением искусства: чепраки шились из парчи; стремена и шанфроны (защита для головы) изготавливались из гильошированного или черненого металла; седла украшали лазуритом и бирюзой. Танская, тюркская и иранская тяжелая кавалерия представляла собой великолепное зрелище.
Похожих конных воинов можно увидеть на стенах расположенного в пригороде Самарканда археологического памятника VII в. – дворца Афрасиаба, названного так по имени легендарного правителя тюрков. Там изображены тюрки, которые в то время находились на пике могущества и принимали посольства из Китая, Индии и Ирана. Наемники, дипломаты, заложники[371] и торговцы лошадьми и впрямь нередко перемещались из одного конца степи в другой и повсюду могли рассчитывать на стандартный протокол приема гостей, участвовать в ритуальном обмене подарками и в спортивных играх – что неудивительно, конных: скачках, охоте, поло и стрельбе из лука.
Пирующие всадники со стен дворца Афрасиаба заставляют вспомнить литературных героев своей эпохи: Люй Бу из «Записей о трех царствах», Тариэла из «Витязя в тигровой шкуре», Давида Сасунского из одноименного армянского эпоса, Дигениса Акрита из византийской эпической поэмы и Сиявуша из «Шахнаме». Все эти витязи ездили на славных лошадях, наделенных магическими способностями: Люй Бу на Красном Зайце, Давид на коне по имени Куркик Джалали, Сиявуш на Шабранге[372]. И все они были лихими наездниками и странствовали от двора ко двору в поисках подвигов и приключений[373].
В реальной жизни, как и в эпосах, герои демонстрировали свое умение ездить верхом и учтивые манеры, играя в поло[374]. В «Жизнеописании святого Кардага», созданном в IV в., иранский шах приглашает многообещающего молодого игрока сразиться с ним в поло. Его прекрасное телосложение и умение держаться в седле вызывают одобрение шаха и придворных. После того как Кардаг выигрывает один чаккер (период или тайм), шах назначает его наместником провинции[375][376]. Сиявуш из «Шахнаме», скитаясь в изгнании, получает приглашение от тюркского кагана Афрасиаба показать свое умение играть в поло. Сиявуш тактично предлагает сыграть на стороне тюрков, а не против них, но Афрасиаб на эту уловку не ведется: «Я слыхал, что клюшке в твоих руках нет равных». Герои собирают команды и выезжают на поле. Афрасиаб посылает мяч в воздух; Сиявуш перехватывает его на лету и отбивает еще выше. Страсть к игре раззадоривает иранцев, и Сиявушу приходится призвать свою команду к порядку, закричав на персидском: «Эта игра, а не поле боя. Пусть тюрки владеют мячом»[377]. Он понимает, как опасно было бы обыграть хозяев. После игры иранские скитальцы еще несколько месяцев наслаждаются гостеприимством тюрков.
Игра в поло – самый яркий пример общей конной культуры эпохи странствующих витязей. Никто не может точно сказать, где зародилась эта игра, поскольку она, скорее всего, уходит корнями в традиционные конноспортивные игры, в которые испокон веку играли степные народы, вроде сегодняшних бузкаши, кокпар или кок-бору. Считается, что царским развлечением – а заодно и своего рода боевой подготовкой – игру в поло сделали иранцы. Вплоть до Нового времени участники соревнований не ездили на специально выведенных для поло пони, но играли на тех же самых мощных животных, на которых сражались. Эти лошади были не менее – если не более – грозными соперниками, чем сами игроки. Игра распространилась по всей Азии, когда витязи странствовали по миру в поисках удачи.
О повсеместной популярности поло свидетельствует количество игровых полей, сведения о которых дошли до наших дней. Один из тюркских каганов построил поле в Кашгаре и проводил там публичные игры. Константинопольский император разместил поле для игры в поло прямо перед своим дворцом, в том месте, где сегодня «Восточный экспресс» въезжает на железнодорожную станцию Сиркеджи в Стамбуле[378]. Багдадский халиф аль-Махди оборудовал поле для игры у городских Белых ворот: его гулямы (тюркские солдаты-рабы) совершенствовались в игре, а восторженная безлошадная публика с энтузиазмом за ними наблюдала. Одно из легендарных царских полей для поло мы можем посетить и сегодня: это площадь Шаха в Исфахане[379], одна из прекраснейших городских площадей в мире, по обеим сторонам которой до сих пор стоят мраморные штанги ворот.
Но самое впечатляющее поле для игры в поло построили, естественно, в империи Тан – оно располагалось прямо внутри дворцового комплекса. Стены, говорится в одном из его описаний, были затянуты атласом, а само поле, покрытое песком с яичной смесью и отполированное, было ровным, гладким и блестящим, как зеркало. Игру поощряли и Тай-цзун, и Сюань-цзун. На стенах гробницы танского принца Чжанхуая мы до сих пор можем рассмотреть танских игроков в поло: лошади, легкие и проворные, изображены словно бы в полете[380]. Игроки, числом двадцать, одеты в униформу и шапочки; в руках у них клюшки, похожие на клюшки для лякросса с ударной частью в форме полумесяца. Ворота на этом поле находились на расстоянии 100 шагов [76 м] друг от друга. Как и сегодняшних элитных спортсменов, всадников отбирали для игры богатые спонсоры. Считается, что в Китай игру принесли странствующие иранские игроки вроде легендарного Сиявуша.
Придворные дамы – при помощи предупредительных тюркских конюхов – тоже научились играть в поло, но власти рекомендовали женщинам выезжать на поле на осликах, а не на лошадях, чтобы снизить риск серьезных травм[381]. И в самом деле, в этом виде спорта ни травмы, ни даже смерти не были редкостью. Когда в 844 г. в результате несчастного случая на поле погиб любимый игрок императора У-цзуна, тот приказал обезглавить всех остальных игроков – опасности подстерегали спортсменов буквально со всех сторон. Позже император Тай-цзун из династии Цзинь[382] использовал жестокие игры в поло, чтобы маскировать убийства своих политических противников[383]. Неудивительно, что гражданские члены правительства критиковали игру, как раньше критиковали охоту.
Такая игра, как поло, требует от лошади тщательной подготовки. Для начала коневодам нужно отобрать самых перспективных молодых жеребчиков и кобылок – животных, которые проявляют интеллект и эмпатию. Такая лошадь не уклоняется от опасностей, с которыми сталкивается всадник, предвидит угрозы, которые тот может не заметить, и везет седока куда ему нужно – и в гущу боя, и прочь из него. Натренированная лошадь запросто меняет ногу (переключаясь с левой передней ноги на правую или наоборот) и может мгновенно изменить направление, не теряя равновесия и не сбрасывая седока. На манеже, закрытой тренировочной площадке, лошадей заставляют отрабатывать движение по кругу или восьмерку. Лошади должны научиться ходить строем, где каждое животное шагает с одной и той же ноги и поддерживает нужный уровень концентрации, чтобы вся группа могла одновременно повернуть в одном направлении. Игру в поло без тренировки не выиграть, а в сражении конница без необходимой дисциплины быстро становится опасной не столько для врага, сколько для самой себя.
Несмотря на то что витязи из разных стран охотно обменивались знаниями, разные школы верховой езды отражали уникальный характер каждой из коневодческих культур. Степные народы – тюрки, а позже монголы – давали своим лошадям некоторую свободу и позволяли им зимой и летом привольно пастись в открытой степи. Тюрки поощряли жеребят к дисциплине, а не принуждали их. Монголы, напротив, объезжали двухлетних жеребят жестко, но эффективно: они выдергивали ошарашенных животных из табуна при помощи аркана, вскакивали им на спину, не оседлывая, и загоняли до изнеможения. Объездив лошадь, и тюркские, и монгольские всадники управляли ею при помощи голоса и рук, подавая сигналы через поводья или плетку, которой монголы пользовались свободно. Они, как и современные жокеи, опирались на короткие стремена и ездили, согнув ноги в коленях – так, чтобы не касаться ногами боков лошади и не подавать ей ложных сигналов[384]. Целью была скорость и только скорость. Их лошади не бегали ни рысью, ни иноходью, поэтому переходы в 50 или даже 80 км в день совершались галопом, по два часа за раз, а всадники приподнимались в седле, чтобы их не кидало во все стороны, словно мячик на веревочке[385]. Степные лошади поддерживали форму, постоянно участвуя в скачках и охотах – такой подход к верховой езде подходил народам, буквально жившим в седле, где каждый мужчина был воином и где нельзя было позволить себе вкладывать слишком много средств в коня, который мог и не пережить суровую зиму.
Оседлые народы, например иранцы, всю зиму досыта кормили лошадей сеном. В результате иранские лошади были сильнее и норовистее. Иранские жеребцы требовали более длительного периода обучения, чем степные мерины, и большего мастерства от всадника. Чтобы подчинить себе животное, иранским всадникам приходилось проявлять недюжинную силу и ловкость. Они низко сидели в седле и управляли лошадью всем своим телом, не исключая ног. Это обеспечивало им пространство для маневра в ближнем бою, когда враги нападали со всех сторон. Иранцы, гордившиеся своей продвинутой техникой, как правило, свысока смотрели на небрежный степной стиль езды. Китайцы следовали тюркскому стилю, индийцы – иранскому.
Еще одна коневодческая школа сложилась в Аравии, где лошадь играла в повседневной жизни человека совсем другую роль. Аравийский полуостров – естественная среда обитания верблюда. Именно это животное служило бедуинам в массированных атаках и схватках один на один. Лошадь, напротив, была редким и очень желанным приобретением. Бедуины не стали бы рисковать своими драгоценными лошадьми в открытом бою: на кобылах, которые ценились за скорость и бесшумность, они ходили в ночные рейды. Как писал в Х в. арабский поэт и искатель приключений аль-Мутанабби о набегах, в которых участвовал, «спутники мои – ночь, конь и копье»[386]. Арабских лошадей холили, словно избалованных детей, кормили деликатесами со стола хозяина и часто устраивали на ночь прямо в шатре всадника, чтобы уберечь от опасностей и холода. Так у арабских лошадей выработалась сильная потребность в общении, которая прочно привязывает нынешних представителей породы к владельцам. Арабская лошадь, которую использовали только для коротких рывков во время набегов, и сегодня славится своими спринтерскими способностями[387]. Когда лошадь не нападает, а спасается бегством, в ней пробуждаются естественные инстинкты, что делает ее непобедимой на коротких дистанциях. Именно эта черта спустя столетия заинтересовала европейских любителей скачек. Но в ту эпоху на любовь помешанных на лошадях аристократов претендовали не только арабские кобылы.
Как-то раз в XI в. многонациональная компания любителей лошадей со знанием дела обсуждала в Дамаске достоинства и недостатки различных пород[388]. Одни хвалили степных тюркских меринов. Другие превозносили выдрессированных иранских жеребцов. Третьи восхищались избалованными арабскими кобылами. Победили в споре тюрки – об этом нам рассказывает история, записанная аристократом и любителем лошадей Мубараком Касимом Занги[389].
Однажды какой-то тюркский бек привез в подарок багдадскому халифу лошадь из-за Памира[390]. Придворные сочли ее до невозможности уродливой, но витязь рассказал, что это горная лошадь, чью мать оставили стреноженной у горячего источника. Из этого источника вышел свирепый жеребец, который покрыл кобылу и зачал это полудикое животное с серой шерстью, черной полосой на спине и черно-белыми полосками на голенях. Способом появления на свет это животное напоминало лошадей-драконов из древних легенд. Несмотря на такую чудесную родословную, халиф принял подарок с плохо скрытой снисходительностью.
Желая продемонстрировать истинную ценность коня, неугомонный бек предложил устроить скачки. Халиф милостиво согласился. Тюрк понимал мудрость, заключенную в поговорке букмекеров horses for courses[391], поэтому он ловко выбрал такую дистанцию, которая позволила бы его лошади показать себя во всей красе. В ночь перед состязанием четвероногих участников увезли на расстояние 15 лиг, или 70 км, от Багдада. Такая длинная дистанция давала значительное преимущество лошади, выросшей в степи. Гонка началась с рассветом, и еще до того, как были прочитаны утренние молитвы, тюркская лошадь пересекла финишную черту. Затем она снова стартовала и преодолела еще 15 лиг. Арабские лошади халифа пришли к финишу только после полудня, а иранские лошади, как пошутил один остряк, завершали гонку словно лошади шахматные: наездникам приходилось толкать их перед собой. Халиф был настолько впечатлен степной лошадью, что приказал тюркскому беку вернуться на Памир и раздобыть для него побольше таких животных.
Позже халиф попросил Хизама ал-Хуттали, сына главного тюркского конюшего, собрать в один трактат все, что известно о тюркских, персидских и арабских лошадях; тот так и сделал, написав книгу под названием «О лошадях и ветеринарной науке», которая сохранила большую часть знаний своей эпохи для многих поколений любителей лошадей в арабоязычном мире[392]. При багдадском дворе искусство верховой езды ценилось высоко. Даже само слово, обозначающее его в классическом арабском языке, siyasat, со временем стало значить «политика», поскольку езда на лошади – как метафорически, так и буквально – имела прямое отношение к государственным делам[393].
Однако сколь умело и искусно ни овладевали бы турки, китайцы, иранцы и арабы верховой ездой, древнее ощущение, что лошади не полностью принадлежат нашему миру, никуда не девалось.