Элитные лошади из Афганистана и Центральной Азии поступали в китайские императорские конюшни не только для того, чтобы крепить боевую мощь государства. Седьмой правитель империи Тан Сюань-цзун, правивший с 713 по 756 г., прославился тем, что учил коней танцевать[347]. Он часами наблюдал за их упражнениями. Лошади, в свою очередь, так его любили, что бросали на него ревнивые взгляды из стойла, когда он проезжал мимо на другом коне. В лошадином кордебалете выступало больше сотни четвероногих, а в постановке спектаклей принимали участие не только конюхи и тренеры, но и музыканты: представления, которые проходили в парадном дворе императорского дворца по таким поводам, как день рождения монарха, сопровождались музыкальными композициями, написанными специально по случаю[348]. Лошади выходили, сверкая шитыми золотом и серебром попонами, в гривы их были вплетены жемчуга и нефрит; конюхи давали им кубки с вином: лошади держали их во рту, а затем ставили на землю перед зрителями[349]. Нельзя было даже припомнить ничего столь же великолепного, как эти конные представления, которые к тому же были гораздо большим, чем просто шоу.

Лошадь из обычного животноводческого или военного ресурса, средства завоевания богатства и власти, превратилась в мощный символ этой самой власти. Сохранив свою древнюю роль связующего звена с духовным миром, она вдохновляла теперь и светских художников и поэтов. Эта динамика достигла пика в эпоху Тан, когда увлечение лошадьми не имело себе равных в истории Китая и, может быть, всего мира. Вместе со своими степными соперниками, а иногда и союзниками небесными тюрками (гёк-тюрками) китайцы подняли лошадь, искусство верховой езды и связанную с ними символику на новый уровень, причем в масштабах всего континента. Пока воины, дипломаты и купцы боролись за обладание лошадьми, стремясь обеспечить себе силу, которую мы сегодня называем «жесткой», аристократы и художники использовали лошадь как силу «мягкую», формируя устойчивые культурные нормы. Оба этих занятия аккомпанировали взлету и падению империй Тан и небесных тюрков, подготовив почву для того, чтобы в следующую тысячу лет в Азии как в политическом, так и в культурном плане господствовали лошади и их всадники.

Ни одна императорская династия в Азии не уделяла столько внимания коннице, которая к тому времени стала важнейшим родом войск, сколько уделяли ей танские правители[350]. Официальная история династии зафиксировала общее мнение в словах старого вояки эпохи Хань Ма Юаня: «Лошади – оружие государства. Если Небо отнимет это оружие, государство окажется под угрозой гибели»[351]. На пике могущества Тан китайская конница превышала размерами все, что были до нее. В императорских племенных хозяйствах и конюшнях содержались 700 000 лошадей: военное, логистическое и бюрократическое достижение масштаба, сравнимого разве что с космической гонкой или кораблестроением в Америке в годы Второй мировой войны. Преследуя свою амбициозную цель, империя Тан подчинила себе степь, о чем ни одна из предыдущих китайских династий не смела и мечтать.

Поначалу Тан соперничали за степь и нехотя делили власть над ней со своими соседями, небесными тюрками. Этот коневодческий народ в V в. сменил хунну в качестве основного поставщика лошадей в Китай. Он стал называть себя в честь огромного неба, под которым пас свои стада и которому поклонялся[352]. Как и хунну, гёк-тюрки правили большой степной империей, простиравшейся на запад до самого Аральского моря. Их огромная конница помогла первому императору Тан прийти к власти в 618 г., в один из тех неспокойных периодов, что время от времени прерывали преемственность китайских династий. Сам танский клан по материнской линии происходил из тюрков. Сначала, в обмен на военную поддержку, тюрки потребовали, чтобы новый император присягнул на верность их кагану, или хану ханов. Второй правитель империи Тан, Тай-цзун, пришедший к власти в 626 г., объединил Китай и использовал свои новые возможности, чтобы взять реванш над тюрками, которые теперь были вынуждены признать его каганом степи. В первый, но не в последний раз император Китая присоединил к своим владениям значительную часть бескрайних степных просторов.

Тай-цзун наслаждался ролью кагана и тем образом жизни, который он предполагал. Она давала ему повод вырваться из дворца и отправиться на встречу с союзниками-тюрками. Он страстно любил охотиться верхом; мандарины на такое занятие смотрели с сомнением, но император оправдывал его необходимостью поддерживать себя и своих всадников в состоянии боевой готовности. «Времена, – говорил он, – сейчас и вправду мирные, но о подготовке к войне забывать нельзя»[353]. Гражданские придворные его развлечений не одобряли. Они засыпали императора докладными записками, где напоминали о времени, потраченном на охоту, осторожно укоряли его за подражание тюркам и утверждали, что охота вредит крестьянам, чьи посевы топчут верховые. Тай-цзун возражал: «Я охочусь со своими приближенными в наших собственных владениях, так что мы не причиняем вреда крестьянам. В чем проблема?» На самом деле проблема заключалась в том, что конная охота мешала императору заниматься государственными делами, ведь его министры и придворные евнухи не готовы были рисковать головой, участвуя в императорских забавах. Занедужившая главная жена императора на смертном одре умоляла его бросить охоту, и он без всякого желания согласился[354]. Однако внимание Тай-цзуна к конной мощи государства никогда не ослабевало.

Китай выходит в степь

Тай-цзун завоевал и умиротворил обширные пространства за Великой стеной, принадлежавшие его бывшим союзникам тюркам. Лошадей можно было разводить и в Китае, но экономически это было менее выгодно; к тому же крестьяне, которым вечно не хватало земли, постоянно покушались на пастбища. Огромная конница нужна была Тан для того, чтобы захватывать степные пространства по ту сторону Великой стены. Земля эта, в свою очередь, нужна была для того, чтобы прокормить конницу. Чтобы компенсировать боевые и естественные потери, войску требовалось ежегодно обновлять 15% поголовья лошадей, а это 90 000 новых животных в год. Поэтому император основал в северо-западных областях, в сегодняшних провинциях Шэньси, Хэбэй и Ганьсу, 58 племенных хозяйств. В каждом племенном хозяйстве на 1200 га пастбищ содержалось до 3000 лошадей. Вместе эти конные заводы, вероятно, обеспечивали от 40 000 до 50 000 ремонтных лошадей в год[355]. Торговля с тюрками удовлетворяла оставшиеся потребности: животных выращивали 34 разных тюркских племени, причем каждая лошадь помечалась тамгой, или тавром клана, которому принадлежала[356]. Степные лошади регистрировались на границе, и тех, кто препятствовал их передаче государству, сурово наказывали.

Помимо земли, империя Тан нуждалась в умелых конюхах. Китайцы так и не узнали о лошадях достаточно, чтобы разводить их в нужном количестве, приучать к седлу и тренировать. Из хроник поздних династий, прибегавших к услугам китайских конюхов, мы знаем, что племенные хозяйства, полагавшиеся на местных, никогда не выполняли разнарядок на поставку подходящих лошадей. По этой причине в империи Тан брали на работу конюхов-тюрков. В императорских конюшнях трудилось более 5000 человек, а штат каждого племенного хозяйства составлял от 500 до 700 человек. Считается, что в этот период в Китай иммигрировало более миллиона тюрков – либо в качестве конюхов, либо в качестве наемных солдат[357].

Китайцы, как и индийцы, в стойлах особенно нервных жеребцов держали обезьян. Но, в отличие от Индии, они делали это не для того, чтобы у лошади был компаньон. Китайцам казалось, что бородатые выходцы из Центральной Азии сами похожи на обезьян и что в окружении волосатых приматов лошади будут чувствовать себя как дома. На бесчисленных керамических статуэтках эпохи Тан изображены конюхи с кустистыми бровями, длинными усами и бородами; выглядят они и мрачно, и комично. Но, как мы еще увидим, именно они будут смеяться последними.

Конюхи играли важную роль в сохранении конной силы Тан. Эти мужчины росли в седле, и им можно было доверить самых ценных лошадей. Некоторые из них изначально были военнопленными или рабами, но, привлеченные их знаниями о лошадях и умением держаться в седле, китайские вельможи нанимали их в качестве эскорта для своих процессий, а иногда и продвигали на важные должности при своих дворах. В императорских племенных хозяйствах эти конюхи выполняли работы, требовавшие особых знаний, в том числе оценивали лошадей и помечали их специальными клеймами в соответствии с потенциалом. В возрасте двух лет самые перспективные жеребята получали клеймо fei, 飛, «летающий конь». После приучения к седлу конюхи обучали их и наносили дополнительные клейма на различные части тела животных, подтверждающие, что лошади готовы отправиться в войска[358]. Конюхи Тан запасали корма на зиму и держали лошадей в стойлах, что предотвращало чудовищные зимние потери молодняка, обычные для степных коневодов. Неограниченные ресурсы Тан и тюркские знания и опыт позволяли выращивать превосходных коней в беспрецедентных масштабах.

После того как конюхи производили оценку, племенные хозяйства распределяли лошадей согласно государственным нуждам. Лучшие лошади, помеченные знаком дракона, отправлялись прямиком в императорские конюшни. Следующие по качеству шли в конницу на замену выбывшим. Лошади средней категории поступали на почтовую службу, а на обычных лошадях ездили гражданские служащие. Самые ценные лошади, полученные в подарок от тюркских ханов, и «летающие кони» из племенных хозяйств содержались в конюшнях лошадей-драконов в императорском дворце Тан в Чанъани. Конюшни лошадей-драконов делились на шесть загонов, и у каждого было свое название, например: «Летающие кони правого крыла», «Летающие кони левого крыла», «Левые десять тысяч» и «Правые десять тысяч» – номенклатура, которая со времен Хань стала только вычурнее. Несмотря на эти многообещающие названия, общее число животных во дворце никогда не превышало 10 000, и тем не менее количество превосходных лошадей, собранных в одном месте и находящихся в распоряжении императора, впечатляет[359].

Такая разветвленная система со множеством исполнителей требовала жесткой дисциплины и фанатичного внимания к деталям. Простые рабочие племенных хозяйств испытывали большой соблазн продавать на сторону фураж или закрывать глаза на кражу животных соседями-тюрками. Чтобы противостоять конокрадству, было введено следующее правило: сообщая о гибели лошади, работники конюшен должны были показать проверяющим ее тушу. Наказания были суровыми – император Тай-цзун держал свои конные заводы в крепкой узде. Узнав, что призовой жеребец, привезенный из Ферганы при его предшественнике, пропал, он приказал прочесать всю страну и найти его. Говорят, что коня отыскали на мельнице, где он с завязанными глазами ходил по кругу и приводил в движение жернова. Император приказал вернуть жеребца в императорские конюшни, где от него родилось пять жеребят «тысячи ли»[360]. Внимание Тай-цзуна к мельчайшим деталям позволяло ему содержать 700 000 лошадей – сравните с сотней тысяч при его предшественниках и с тремя сотнями тысяч при его не таких выдающихся преемниках. Эта конная мощь, в свою очередь, обеспечивала Тан господство над степными народами и позволяла Китаю жить в мире.

Любимый боевой конь императора Тай-цзуна. Мавзолей Чжао Лин, VII в. Шэньси

Тай-цзун приказал построить великолепный мавзолей, в который, когда придет время, должны были положить его бренные останки, и украсил его шестью барельефами с изображениями реальных лошадей[361] в натуральную величину[362]. Такие барельефы необычны для Китая, но напоминают резные изображения лошадей в древней иранской столице Персеполе. (Возможно, что оформлять мавзолей помогали резчики из Ирана, ведь в нем были похоронены и иранские князья, состоявшие на службе у Тай-цзуна.) Завещание императора гласило: «Поскольку эти боевые кони несли меня в каждом сражении против вражеских линий и спасали от опасности, их истинные обличья должны быть вырезаны в камне и помещены слева и справа от моей могилы». Три лошади изображены летящими в галопе, их копыта не касаются земли. Четыре лошади пронзены стрелами в тех местах, куда были ранены в бою их живые прототипы. Масть у всех отличается: гнедая, соловая, чубарая, пегая, вороная, кирпично-красная – и каждая лошадь носит гордое имя, часто степного происхождения, например: Текин, Ишвар (и то и другое означает «князь»), Шад («владыка»). Изображения были настолько реалистичными, что посетителям казалось, будто лошади вот-вот чудесным образом оживут[363].

Гривы этих лошадей выстрижены зубцами, а хвосты подвязаны, как это было принято у степняков. Интересно, что здесь перед нами ранний пример использования стремян – это простые металлические кольца, подвешенные к седлу. Во времена Тай-цзуна лошадь уже была вполне достойна того, чтобы на ней сидел император; в ту эпоху всадники экспериментировали с новыми способами посадки и совершенствовали навыки верховой езды.