Афганцев, перегонявших через Памирские горы в Чанъань превосходных коней, предназначенных Сыну Неба – китайскому монарху, в конце путешествия ожидало щедрое вознаграждение. С особым удовольствием они брали у китайцев шелковые ткани. Официальные шелковые облачения, которые на многих азиатских языках (и на русском тоже) называются халатами, переходили из рук в руки в рамках любого дипломатического или торгового обмена[323].
Существует несколько объяснений любви степных народов к одежде из тонкого шелка. Во-первых, они верили, что шелк отпугивает кровососущих насекомых, в первую очередь блох[324]. Тому, кто проводит дни и ночи в тесном контакте с животными, нелишне иметь шелковое исподнее и спать на шелке. Коневоды также считали, что шелк не дает инфицироваться ранам, полученным в бою, и поэтому его носили воины.
Принято считать, что вся торговля в Азии крутилась вокруг шелка[325] с того самого момента, когда Ли Гуанли прибыл в Фергану. Помимо заключения союза с кушанами, он тогда установил дипломатические отношения с иранцами и греками, и теперь, впервые в истории, курьер, преодолев путь длиной в 8000 км, мог попасть из ханьской столицы Чанъань в Антиохию (Антакью, город в современной Турции) на берегу Средиземного моря. Согласно общепринятой интерпретации, китайцы искали выход через Внутреннюю Азию к Средиземноморью, чтобы отправлять на эти далекие рынки караваны с предметами роскоши – прежде всего шелком[326].
Однако то количество шелка, которое Китай мог продать народам Запада, никогда не оправдало бы титанических усилий ханьцев по содержанию огромного гарнизона в Таримском бассейне, за три с лишним тысячи километров от столицы Чанъани[327]. Разряженные в шелка проводники караванов очень удивились бы, узнав, что они следуют по Шелковому пути. Эти люди, каждую весну пересекавшие Азию по пути в Хардвар и к Великой стене, перегонявшие по тысяче лошадей за раз и десятками тысяч в год, скорее назвали бы эту дорогу не Шелковым путем, а Конным[328]. И в самом деле, стратегическим товаром той эпохи и основной причиной китайской экспансии в Таримский бассейн были лошади.
Мы знаем, что в I в. до н. э. Китай отчаянно нуждался в лошадях. Втянувшись в 130-летнее противостояние с хунну, которые недостатка в лошадях не испытывали, китайцы искали альтернативных источников ремонтных[329] лошадей в далеких краях, на щедрых пастбищах современных Кыргызстана, Таджикистана, Афганистана и Ирана. И хотя многие считают, что Шелковый путь проторил Ли Гуанли, когда вел свою экспедицию в Центральную Азию, стоит помнить, что полководец отправился в поход за лошадьми, а не для того, чтобы продавать шелк.
Несомненно, через Центральную Азию пролегали дороги торговцев шелком, фарфором и множеством других товаров, а также маршруты буддистских миссионеров и паломников, создававших потрясающие пещерные храмы, украшающие путь от Западного Китая до Восточной Индии. Центральная Азия превратилась в огромный базар, где купцы торговались, сговариваясь о ценах на перебродившее кобылье молоко, мед, музыкальные и плотницкие инструменты, шерстяные ковры, материал для строительства юрт, меха, которыми подбивали шелковые халаты, и клей, сделанный из копыт, однако большая часть этих товаров предназначалась для местного потребления[330]. Лошадей же регулярно перегоняли на дальние расстояния. Несомненно, в любом караване в седельных сумках торговцев лошадьми лежала всякая всячина, которая стоила много, а весила мало, а между горбами верблюдов-бактрианов, которые следовали за лошадьми, перевозились товары потяжелее. И хотя китайцы охотно покупали на западе янтарь и ладан, императоры часто не одобряли импорта предметов роскоши и приказывали торговцам привозить больше лошадей и меньше нестратегических товаров. Предметы роскоши перемещались по миру прицепом к этой жизненно важной торговле[331].
Самую значительную долю товарооборота Шелкового пути составляли лошади: как по стоимости – из-за высоких цен, которые за них давали, – так и по объему продаж, особенно в военные времена. Ученые подсчитали, что династия, правившая Китаем в эпоху Тан с 618 по 907 г., тратила на импорт лошадей 10% государственного бюджета[332]. Индийские князья ввозили с севера не менее 70 000 лошадей в год, что согласуется с размером индийской конницы, который в источниках того времени оценивается в 200 000–300 000 всадников. Хотя в этих источниках не приводится каких-то суммарных цифр бюджета, если принять среднюю цену лошади в ту эпоху равной 70 унциям серебра, то ежегодный импорт, даже с учетом поправки на большую покупательную способность серебряных денег в прошлом, составит сумму, эквивалентную 4–5 млрд современных долларов США. Ни один другой товар не занимал такой большой доли рынка.
При этом торговля лошадьми не ограничивалась одними только караванами дальнего следования, идущими по сухопутному Шелковому пути, – лошадей перевозили и морем. В этом случае китайские суда выходили из портов не с шелком, но с другим эксклюзивным и везде востребованным китайским товаром – фарфором. Муссонные ветры несли китайские и южноазиатские джонки, нагруженные дорогими и тщательно упакованными керамическими изделиями, из Ханчжоу и Кантона навстречу восторженным покупателям Индии, Ирана и даже Европы. В обратный путь в Кантон или Ханчжоу эти бесстрашные торговцы, сновавшие со своим ценным грузом по всему Индийскому океану, отправлялись груженные лошадьми. Морская торговля давала возможность продавать своих лошадей на восток иранцам и арабам: сухопутные торговые пути им преграждали народы, населявшие Афганистан. Афганцы, кстати, и морской торговлей не пренебрегали. Китайские тексты сообщают, что «кушаны переправляли лошадей из Бенгалии в Камбоджу, а оттуда в Китай»[333].
Рассказы средневековых путешественников, ходивших по Шелковому пути, питают нашу иллюзию о процветавшей международной торговле предметами роскоши, но только потому, что большинство из тех, кто оставил описания своих странствий, были дипломатами, а не купцами[334]. Их действительно отправляли из Константинополя в Монголию или из Чанъани в Индию с дорогими подарками для местных правителей. На такие путешествия уходило по два с лишним года. К караванам присоединялись купцы, привлеченные защитой, которую давали верительные грамоты дипломатов. Они занимались мелочной или розничной торговлей, то есть покупали на местных рынках и продавали дальше по пути. Дипломаты тоже приторговывали на стороне, и только официальные подарки проходили весь путь от места отправления до своих далеких царственных получателей – при этом даже дипломатические миссии почти всегда брали с собой дорогих лошадей. Очень немногие купцы ездили на большие расстояния самостоятельно, вне официальных делегаций. Это подтверждается отсутствием нумизматических свидетельств; археологи, например, не находят иранских монет дальше таких рубежных стран, как современный Афганистан или Таджикистан[335]. Китайские монеты в Центральной Азии тоже редки – и вот тут-то на сцену выходит шелк.
Вплоть до XVI в., когда серебро хлынуло из испанских рудников Нового Света, китайцам не хватало серебра для чеканки монет[336]. Вместо денежной стоимости товарам присваивали цену в шелке, который поставлялся отрезами размером 50 × 20 см[337]. Согласно некоторым уцелевшим записям, за девушку-рабыню на пограничных рынках IX в. давали шесть отрезов шелка; лошадь стоила восемнадцать. То, что стоимость лошади была выше стоимости рабыни, говорит само за себя, но цена, возможно, зависела от спроса и предложения. Во время войн в рабах недостатка не было, и цена на них падала, а лошадей становилось меньше, и они, соответственно, дорожали. Известен случай, когда продавец выторговал за одну лошадь 40 шелковых отрезов[338]. Китайцы поддерживали впечатление, будто обмениваются со степняками лошадьми и шелком как взаимными дарами, но соотношение даров определяли мандарины. Жалованье китайским солдатам и степным наемникам на границе тоже выплачивали отрезами шелка, перевозить который было проще прочих товаров. Шелк, служивший валютой, был не особо высокого качества, но, как и любое законное платежное средство, он позволял коневодам покупать на пограничных рынках необходимые им товары. По оценкам, соотношение шелка, используемого в качестве денег, и шелка, из которого шили одежду, составляло десять к одному[339].
В общем, купцы, доставлявшие морем шелк из Китая в Рим, отнюдь не были центром этой экономической системы. Более того, если торговля шелком и велась, то ее направление часто было обратным тому, каким его представляет популярная история Шелкового пути. Конечно, шелк открыли в Китае и шелкоткачество придумали там же. Но уже к VI в. секрет шелкоткачества перестал быть монополией Китая[340]. После этого и в Риме, и в Иране стали производить отличный шелк, и более того, иранская парча – узорчатый шелк тонкой работы, важная часть торговли предметами роскоши, – поставлялась из Ирана в Китай[341]. Когда эмиссары из степи предлагали римлянам VI в. шелк на продажу, те демонстрировали им свои цветущие тутовые сады – шелкопряды питаются исключительно листьями тутового дерева, – чтобы показать, что они в их товаре не нуждаются[342].
Я не предлагаю избавиться от удивительно выразительного названия «Шелковый путь». Оно напоминает нам об открытиях археологов начала ХХ в., которые возродили к жизни историю древних караванов, пересекавших Азию. Они первыми обнаружили тюки шелка, спрятанные в давно заброшенных монастырях и трактирах или зарытые в песок. Теперь мы понимаем, что шелк служил валютой и что и сама дорога, и эта валюта обслуживали торговлю лошадьми.
Эта торговля приобрела такие масштабы, что поддерживать ее было непросто даже такому богатому государству, как Китай. Ему, как и индийским царствам, приходилось прилагать серьезные усилия, чтобы накопить достаточно ходового товара, которым можно было бы оплачивать покупку десятков тысяч лошадей ежегодно. Постоянно растущая потребность в шелке заставляла производителей выпускать на рынок ткань худшего качества. Естественно, торговцы лошадьми воспротивились и стали требовать за каждую лошадь больше дешевой ткани, и дело дошло до того, что к IX и X вв. Китай уже с трудом справлялся с производством такого количества шелка[343].
В попытках найти ему альтернативу китайцы переключились на чай, преимущество которого, с точки зрения продавца, заключалось в том, что расходовался он быстрее, чем изнашивался шелк, и позволял быстрее нарастить предложение, чем тутовые деревья и тутовый шелкопряд[344]. Чайными кустами вскоре засадили все холмы в провинциях Фуцзянь и Юньнань. Торговцы лошадьми, коротавшие зимы в холодных палатках, по достоинству оценили этот согревающий и бодрящий напиток. Китайцы научились прессовать чай в виде лепешек, на которые, в подтверждение качества, можно было ставить клеймо[345]. Чаем расплачивались за лошадей вплоть до середины ХХ в., когда караваны с этим товаром все еще ходили из Юньнани в Тибет, где чай обменивали на выносливых гималайских лошадок[346]. Как и в Индии, торговля лошадьми в Китае продолжалась очень долго, на века изменив политическую карту страны и ее рынки.
У лошадей и шелка больше общего, чем может показаться, и притязаниями на название торгового пути дело не ограничивается. В зависимости от качества и то и другое может быть как товаром, так и предметом роскоши. Десятки тысяч лошадей, ежегодно преодолевавших Хайберский перевал, и тюки дешевых китайских шелковых денег – примеры лошадей и шелка как товара. Дорогими лошадьми афганцы торговали, как другие купцы – дорогими шелковыми тканями. Однако богатые дворы оседлых государств ценили элитных лошадей не только за практическую пользу, но и за даруемое ими эстетическое удовольствие. Лошадь, преобразившая политику и экономику, преобразила и культуру, воплотив в себе не только грубую, но и «мягкую» силу.