В конце III в. до н. э. одного юношу из могущественного рода хунну с китайской границы отправили заложником к скифам, за много тысяч верст от родных мест[251]. Там, наблюдая за соперничеством между скифами и иранцами, он узнал много нового об управлении государством и об искусстве войны. Позже, сбежав из плена, он вернулся домой, где проявил неукротимое честолюбие. Сколотив боевой отряд, он, дабы испытать верность своих людей, приказал им выпускать стрелы в любую цель, которую он им укажет – под страхом смерти за проявленную нерешительность. Он пустил стрелу в своего любимого коня, и за нею полетела туча стрел его последователей. Затем молодой вождь со своим отрядом таким же образом расстрелял любимую жену и, наконец, отца[252]. Модэ, как звали юношу, стал вождем своего племени. Но его амбиции простирались гораздо дальше, и созданная китайцами система приобретения лошадей помогла ему реализовать свои честолюбивые замыслы.

Эта система представляла собой, как говорят нынешние экономисты, монопсонию, или власть единственного покупателя. Китайское государство использовало свое положение основного покупателя лошадей, чтобы определять условия торговли между степью и империей, решая, какого именно качества шелк или золото будут предоставлены в обмен на конкретных лошадей. Коневоды были недовольны тем, что их не пускают на китайский рынок; они знали, что если бы только могли попасть в Китай и торговать напрямую с огромной массой покупателей, то могли бы договориться о гораздо более выгодных ценах. Поэтому коневодческие племена периодически шли на Китай войной, пытаясь «открыть» китайский рынок, но ханьцы вполне могли справиться с такими набегами и, как правило, откупались от степняков новыми подарками и невестами.

Для Модэ, однако, существование этих жестко регламентируемых рынков было и препятствием, и возможностью. Он знал, что китайцы покупают лошадей только на нескольких пограничных пунктах, и это давало ему шанс без особых усилий монополизировать поставки степных лошадей. Если бы ему удалось создать такую монополию и стать единственным китайским контрагентом в степи, он обрел бы такое же могущество и внушал бы подданным такой же трепет, как и сам император[253]. Для этого требовалось всего лишь умело сочетать военные и дипломатические победы над Китаем и над такими же, как он сам, степными коневодами.

Модэ провозгласил себя верховным правителем, или шаньюем (титул, эквивалентный более позднему каган)[254]. Не желая ни в чем уступать китайцам, он организовал себе двор со своим собственным церемониалом и иерархией, возможно отражающей опыт его жизни у скифов и полученные там знания о старой Персидской империи. Чередуя щедрость с насилием, новый лидер подчинил себе степные народы и объединил всех коневодов, выпасавших стада на территории современной Монголии[255]. Возглавив империю внушительного размера, Модэ обрел такую власть казнить и миловать, какая до него не снилась ни одному степному вождю.

С численностью населения всего в миллион душ[256], но с более чем миллионом лошадей, хунну оказались серьезной угрозой для Китая с его населением в 54 млн человек. Дело было в том, что Китай не мог сравняться с хунну по способности быстро мобилизоваться и концентрировать силы[257]. В отличие от оседлых империй с их разветвленной бюрократией и медленным процессом принятия решений, военная и гражданская администрация Модэ представляли собой одно целое. Командиры левого и правого флангов армии и ее центра управляли приписанными к их флангам шатрами и лагерями, распределяли пастбища, выбирали маршруты движения, организовывали охоты и военные набеги. В каждом из подразделений армии лошади были одного цвета: белые на правом, западном фланге, серые на левом, восточном, и соловые в центре. Масти выбрали при помощи геомантии; она же предрекла этой армии мировое господство[258]. Если до этого коневоды совершали набеги только на Хань, то благодаря Модэ, собравшему 240-тысячную конницу, они стали вторгаться в Западный Китай. В начале II в. до н. э. началась эпоха степных империй, неустанно испытывавших китайскую империю на прочность.

На границе разворачивались серьезные сражения. Великая стена оказалась скорее таможенным барьером, чем надежным укреплением. Ханьцы предприняли значительные усилия по пополнению конюшен, раздобыв от 20 000 до 30 000 лошадей, но после одной пирровой победы над хунну император вновь был вынужден «сократить расходы на собственный стол, отказаться от повозки, запряженной четверкой лошадей одной масти, и восполнять нехватку средств деньгами из личных накоплений»[259]. Отражать набеги хунну китайцам еще удавалось, но вот соваться на север, за Великую стену, они опасались. Как сказал один из ханьских министров,

…от войска, вынужденного сражаться за тысячу верст от дома, нет никакого проку. У хунну резвые кони, а в груди у них сердца зверей. Они перелетают с места на место, словно стая птиц, так что их не поймать и не одолеть. Даже если нам удалось бы завладеть их землями, империи от того не было бы большой пользы[260].

Действительно, сразу же за районами, прилегающими к Желтой реке, которая, словно драконья спина, выгибается в сторону нынешней Внутренней Монголии, начинается пустыня Гоби, лишенная деревьев и дорог местность, усеянная камнями и валунами, ходить по которой мучительно, а ездить верхом на лошадях, чьи копыта непривычны к такой твердой и колкой поверхности, опасно. Хотя весной здесь полно травы, в августе летняя жара поджаривает землю до цвета верблюжьей шерсти. Здесь есть несколько речушек, способных напоить горстку пастухов с их стадами, но этого недостаточно, чтобы утолить жажду большого войска[261].

Император У-ди («воинственный владыка Хань») смог, однако, угомонить хунну. Победы давались ему крайне дорогой ценой. В 124 г. до н. э. воины-победители получали в награду по две с лишним сотни катти[262] золота каждый, и даже вражеских пленников отправляли по домам с подарками, едой и одеждой. Потери китайцев, в том числе 140 000 лошадей, в четыре раза превышали потери хунну[263]. Империя Хань, однако, превосходила хунну по численности населения в соотношении девять к одному, так что это была война на истощение и коневодам стоила недешево. Хунну запросили мира.

Хунну и Хань заключили соглашение, которое позволило и даже помогло шаньюю сохранить свой императорский статус. Необходимость собрать огромное количество дорогих подарков[264], обещанных хунну, тяжким бременем легла на 54 млн жителей Хань, поэтому трудно даже вообразить, какое впечатление произвели эти дары на тот миллион человек, что находились под властью хунну. Китайские дары позволяли вождям покупать верность бесчисленных предводителей небольших кланов и усиливать свое могущество.

Именно этот поток даров – источник всех тех великолепных изделий из золота, слоновой кости и нефрита, что находят в монгольской степи. Значительное место среди них занимают украшения для уздечек и седел с изображениями лошадей, единорогов и фантастических зверей, которые, по представлениям китайских художников, обитали на безлюдном севере. Рогатые и крылатые копытные, возможно, были отсылкой к предкам хунну, древним охотникам на оленей. Огромное количество этих артефактов свидетельствует о могуществе империи хунну и ее успехах в добыче богатств из ханьского Китая[265].

Даже после заключения мира шаньюй время от времени устраивал крупные набеги, равносильные вторжениям, на земли своего «старшего брата», ханьского императора. Такое случалось, если он хотел направить энергию своих сторонников против внешнего врага либо ему нужно было укрепить свой престиж победой на поле боя. Если шаньюй и мелкие вожди позволяли миру с Китаем длиться слишком долго, молодые и бедные хунну, которым нечего было терять, кроме надежды разжиться добычей или покрыть себя славой, продолжали набеги на китайцев, только уже без позволения шаньюя. Из-за этого китайцы перестали шаньюю доверять. Может, он и пытался положить конец набегам, когда это было ему на руку, но он не препятствовал грабежам, когда опасность от внутреннего недовольства была выше, чем от ответных действий Китая. Китайцев сбивало с толку лицемерие хунну: искренность, традиционно китайская добродетель, предполагала честность и предсказуемость. Однако поведение шаньюя и хунну было совершенно непредсказуемым.

В основе могущества хунну лежала монополизация отношений с Китаем. Если бы империя Хань могла закупать лошадей у нескольких коневодческих государств, положение шаньюя оказалось бы под угрозой, и поэтому, в попытке поглотить как можно больше потенциальных конкурентов, империя хунну расширялась на запад. Восстания подавлялись с ужасающей жестокостью: недовольных в назидание остальным варили живьем или привязывали к диким жеребцам. Никакой естественной границы к западу от страны хунну нет; все коневодческие народы Центральной и Внутренней Азии были потенциальными поставщиками лошадей. Соответственно, хунну расширили свою империю почти на 3000 км к западу, до самого Аральского моря, включив в нее бóльшую часть нынешнего Казахстана. Они контролировали территорию в 9 млн кв. км, что делало их империю куда больше империи древних персов, до них – крупнейшей в истории.

Гораздо более структурированная, чем царство скифов, империя хунну послужила образцом, на который ориентировались потом и другие степные народы, в том числе тюрки и монголы. Эффективная военная машина шаньюя, почивавшего в шатрах, полных золота, шелка и рабов, не давала императору Хань спокойно спать по ночам.