Лошади, красивые и быстрые, всегда были желанным подарком для жителей степей. Поначалу их не столько покупали и продавали, сколько, продолжая традиции эпохи колесниц, предлагали в рамках сложного протокола обмена дарами. Степной обычай приносить лошадей в дар китайцам, сложившийся в ходе самых первых контактов между степными и оседлыми народами, сохранялся веками, маскируя практику, которая была не чем иным, как покупкой стратегического ресурса у врагов государства.

Уже в III в. до н. э. растущая империя Цинь использовала свой отлаженный бюрократический аппарат для того, чтобы сделать этот обмен организованным и эффективным. Чиновники Цинь договаривались о регулярной доставке степных лошадей к таможенным постам, устроенным в воротах будущей Великой стены[241]. Спрос на лошадей в империи Цинь был так высок, что соседним народам, чтобы удовлетворить его, приходилось приобретать лошадей у других коневодов, живших глубже в степи. Когда циньские чиновники поняли, что имеют дело с посредниками, они аннексировали соседние территории, чтобы получать лошадей напрямую от более удаленных, но и более продуктивных поставщиков[242].

Следуя обычаю Цинь, двор империи Хань по-прежнему поощрял обмены на уровне государства, сопровождавшиеся сложными ритуалами дарения. Так, например, правитель Яркенда, одного из городов Таримского бассейна, привез в дар ханьскому двору лошадей, а взамен получил колесницу, золото, яркие шелка и вышивки. Китайцы покупали не только лошадей, но и лояльность. Ханьский двор пытался привязать вождей коневодческих племен к императорской семье, предлагая им высокородных невест[243].

Приезд степных посольств в Китай часто провоцировал насилие и беспорядки в пограничных районах[244] – еще одна причина, по которой китайцы стремились жестко контролировать своих поставщиков. Чуть ли не каждый степной коневод был не прочь присоединиться к официальной торговой миссии, и уже просто в силу размера такого представительства его присутствие на китайской территории угрожало безопасности государства. Ханьские императоры особенно педантично ограничивали доступ к официальным обменам на высоком уровне. Около 35 г. до н. э., после одного дипломатического инцидента, ханьский император Чэн-ди жаловался: «Кашмирцы сожалеют о своих прежних действиях и являются к нам как просители, но среди тех, кто приносит дары, нет ни членов царской семьи, ни знати. Это все странствующие купцы и люди низкого положения, которые хотят торговать на рынках под предлогом подношений»[245]. Гневный упрек императора по поводу того, что к посольствам примыкают люди низкого происхождения, отражает его опасения, что количество подарков может идти в ущерб их качеству. В поздних хрониках упоминаются торговые миссии численностью в 2000 человек – и это несмотря на неоднократные требования китайского правительства ограничиваться пятьюдесятью.

Ханьских сановников преследовала мысль, что такие обмены со степными жителями обогащают их противников и даже разжигают в них военные амбиции. По сути дела, ханьцы зависели от своих же врагов, поставлявших им стратегическое оружие – лошадей. Если бы коневодам, как они того хотели, разрешили свободно торговать внутри страны, они могли бы составить точное представление о состоянии ханьской конницы и раздобыть ценную разведывательную информацию, которая помогла бы им планировать набеги. Неудивительно, что империя Хань не желала пускать степняков дальше Великой стены.

Как ни ценили китайцы умение степных народов разводить лошадей, их самих они считали алчными и ненасытными: сколько ни дари серебряных зеркал, лакированных изделий и шелковых тканей, все им мало[246]. Китайцы надеялись, что соседи-коневоды, приучившись к роскоши, размякнут и перестанут быть грозной силой, и не понимали, для чего на самом деле нужны были степнякам все эти ценные вещи[247].

Китайцы не знали, что степные ханы моментально раздавали все их подарки. Они не стремились накапливать богатства, поскольку им просто негде было их хранить. Они передаривали золото и шелка соседям, жившим глубже в степи, покупая их политическую лояльность[248]. Чем больше подарков мог дать хан, тем дальше распространялось его влияние. Дары, которыми китайцы осыпали хана, нисколько не ослабляли его воинственности, но только делали его могущественнее. Хан использовал свое влияние, чтобы обеспечивать мирное сосуществование коневодческих кланов и их стад, разрешать споры из-за украденных невест и угнанного скота. В случае войны хан мог вызвать на подмогу союзников, получавших подарки. Поскольку способность ханов навязывать свои решения таким же, как он, коневодам, была ограничена, безграничная щедрость работала лучше насилия. Хан, умевший раздобыть в Китае предметы роскоши, мог сплести прочную сеть из верных сторонников; того, кто этого не умел, союзники быстро покидали или заменяли другим. Китайские артефакты находят далеко в степи – символы союзов, заключенных между отдаленными группами коневодов. Потому-то ханы и предъявляли китайцам все новые и новые требования, зарабатывая себе репутацию людей алчных и ненасытных.

Была у коневодов и еще одна причина стремиться продавать китайцам больше лошадей. Активное разведение привело к увеличению поголовья. Численность лошадей росла куда быстрее численности людей, всех «лишних» животных коневоды съесть не могли, и лучшим решением было продавать их. А если китайцы отказывались покупать, то на этих же лошадях можно и нужно было идти на Китай войной[249]. Война, в свою очередь, заставляла китайцев приобретать еще больше лошадей, создавая благоприятные условия для разведения еще большего их количества. Эта мысль, по-видимому, ускользнула от проницательных и наблюдательных китайских историков эпохи Хань и даже от некоторых более поздних династий, поскольку динамика набегов и торговли через степную границу сохранялась на протяжении 2000 лет, в течение многих раундов конфликта в стиле «око за око».

Если предложенных китайцами даров вдруг оказывалось недостаточно или объем закупок недотягивал до объемов предложения, коневоды устраивали набеги, чтобы вынудить соседей предложить им сделку повыгоднее. Вражда разгоралась и тогда, когда китайцы вводили эмбарго, чтобы наказать коневодов за плохое поведение. Бывало, что и степняки вводили эмбарго против Китая[250]. Справляться с неспокойными кочевниками было непростой задачей, и вопросы лошадей и даров, войны и мира постоянно занимали умы министров китайского двора. При этом зависимость Китая от лошадей из степи только усиливалась. Но нежелание китайцев разрешить свободный обмен со степью имело неожиданные и пагубные для них последствия. Оно способствовало рождению первой степной империи, империи хунну.