Царь царей Кир любил скачки – и как развлечение, и как способ продемонстрировать свою неограниченную власть. Однажды – вероятно, в день весеннего равноденствия, на иранский Новый год, – он устроил смотр всей своей коннице, по размаху напоминающий современный майский парад в Москве. Во главе процессии выступал его личный табун из двухсот лошадей с золотыми уздечками и в парчовых попонах. За ним следовали три персидских подразделения по 10 000 всадников в каждом. В арьергарде шла конница подвластных народов: мидийцев, ассирийцев, армян, части из Гиляна и Горгана, что у Каспийского моря, и, наконец, наемная скифская конница[163].
Кир выбрал ориентир в нескольких километрах и приказал всадникам скакать до него и обратно. И хотя может создаться впечатление, что на дистанции было слишком многолюдно, но такой обычай не редкость для Азии, где до сих пор проводятся конные состязания с участием сотен человек и где плетью, бывает, охаживают не только лошадей, но и соперников. Однако царь не стал устраивать состязаний между национальными командами, иначе все закончилось бы рукопашной, – они должны были скакать по очереди, персы первыми.
Описанием этих скачек мы обязаны Ксенофонту Афинскому, который командовал крошечной кавалерией современных Киру Афин[164]. Он написал первое в Европе руководство по конному делу, «Peri Hippikes», во всех прочих отношениях скучнейший текст, над которым страдали поколения школьников, изучавших древнегреческий язык. Ксенофонт сообщает, что Кир пришел к финишу первым среди персов: исключительно благодаря своему мастерству наездника, а не потому, что персы поддались своему царю.
Конницы вассальных народов друг за другом выходили на старт. В скифском заезде победил не командир, а рядовой, который несся с такой скоростью, что пересек финишную черту прежде, чем остальные едва добрались до середины дистанции. Впечатленный Кир предложил юноше царство в обмен на победившую лошадь. Гордый скиф отказал персидскому царю царей. Кир великодушно посмеялся – или то был нервный смех? Благоговеющий перед героями Ксенофонт хотел бы заставить читателя поверить, что Киру нечего было бояться скифов. Но на самом деле, если бы история повернулась чуть иначе, скифы могли бы стать его погибелью.
Даже включенная в состав персидской армии, наемная конница скифов представляла угрозу для любой империи, хоть и меньшую, чем в эпоху мидийцев и ассирийцев, впавших от них в опасную зависимость. Рассказ о скачках у Кира можно прочесть как притчу об этом соперничестве и задаться вопросом: у какого из гордых народов лошади были лучше – у оседлых персов или у обитателей степей скифов?
Дело было не только в скачках или славе: хорошая лошадь была вопросом жизни и смерти, победы и поражения. Народы состязались в выращивании элитных лошадей, которые могли бы обеспечить им победу на поле боя. Элитная лошадь была не просто быстрым или сильным животным, она обладала развитым эмоциональным интеллектом. Она предугадывала желания своего всадника, будь то идти в атаку или спасаться бегством. Она умела вставать на дыбы и бить врага копытами – прием, который и сегодня можно увидеть на соревнованиях по выездке[165]. В неравной схватке даже раненая лошадь пыталась спасти жизнь своему седоку. Хороший конь и впрямь стоил царства.
Оттого-то воины той эпохи так тщательно выбирали себе коней. В эпосе «Шахнаме» рассказывается о том, как главный герой ищет себе боевого коня, и, хотя в этой истории слышны отзвуки древнего осетинского мифа, главное в ней – выбрать правильного коня: «Чтобы легко он мог носить в бою мой стан и шею мощную мою»[166]. Перед юным героем лошадь за лошадью проходят табуны Забулистана, коневодческого региона в Юго-Западном Афганистане; насколько хватает глаз, равнины усеяны животными. Чтобы испытать лошадей, герой садится то на одну, то на другую, и каждая оседает под его весом. Вдруг герой замечает кобылицу, сильную, как львица. Уши у нее как вороненые клинки, то есть стоят торчком; в груди она широка, а в перехвате – тонка. О бок с кобылой рысит жеребенок – черноглазый, поджарый и резвый, он не убегает, потому что люди не отпускают его мать. У него крепкие бока; шерсть золотисто-рыжая, с шафраново-желтыми разводами. Силой он подобен слону, а ростом – верблюду. Ни одному человеку не удавалось его оседлать, пока герой не вскочил ему на спину. Огненно-рыжий жеребенок инстинктивно признал в нем хозяина и стал ему верным боевым товарищем. Когда герой дает ему волю, чтобы испытать отвагу, силу и чистоту крови, конь доказывает, что может нести всадника, булаву и доспех. Весь в пене, он мчится по степи быстрее лани. Конь податлив узде, ловок и резв. Короче говоря, это идеальное воплощение превосходного боевого коня[167].
Томас Аткинсон так описывает отношения между воином и его лошадью:
[Всадник] любит своего коня… В походе животное на ночь привязывают у постели хозяина, и тогда оно исполняет обязанности верного сторожевого пса. Никто не может приблизиться незаметно для него, и по его всхрапу или фырканью хозяин понимает, кто рядом – друг или враг.
И в самом деле, в эпосе «Шахнаме» легендарный конь Рахш спасает своего спящего хозяина Рустама от ночного нападения льва, змеи и, наконец, дракона, прежде чем Рустам понимает, насколько Рахш ему предан. Аткинсон заключает: «Лошадь зачастую проявляет больше интеллекта, чем ее хозяин»[168].
И персы, и скифы стремились разводить именно таких коней, и совершенствовали свои очень разные методы их выращивания – можно сказать, это была первая гонка вооружений.
У персов имелись все преимущества, какие только можно купить за деньги. Царская казна оплачивала разведение и содержание около сотни тысяч животных[169], а племенные хозяйства, чтобы обеспечить нужды царя царей, поставляли по 10 000 лошадей в год. В основном это были жеребцы внушительного роста, отмеченного во всех древних источниках. Чтобы вырастить таких статных лошадей, персы заботились как о жеребых кобылах, так и о подрастающих жеребятах. Обычным кобылам позволялось или их даже поощряли жеребиться ежегодно, но лучшим племенным кобылам давали отдохнуть между беременностями подольше – и тогда от них рождалось более крупное и сильное потомство. Сами жеребята паслись на воле по два или три года, прежде чем их начинали приучать к седлу, – кости и мышцы таких коней были сильнее и прочнее. Этот дорогостоящий и длительный процесс позволял получать превосходных лошадей, подходящих для хорошо подготовленных всадников.
Молодые жеребцы – горячие и потенциально опасные животные; и когда они поступали в войско, им требовалась интенсивная подготовка. Скорее всего, персы и придумали те упражнения, которые сегодня можно увидеть на соревнованиях, включая прыжки и джигитовку – акробатические трюки на лошади[170]. Жеребцы больше меринов подвержены несчастным случаям и болезням, поэтому им требовалось постоянное внимание всадников и конюхов. В походах персы не позволяли своим лошадям свободно пастись; их привязывали и кормили с рук люцерной. Это делалось для того, чтобы лошади не заболели, поев незнакомой травы, но такое правило влекло за собой потребность в дорогостоящей системе снабжения, на которую все равно нельзя было бесконечно полагаться во время длительной военной кампании[171]. Когда персы попытаются загнать мародерствующих скифов обратно в бескрайнюю степь, этот обычай им еще аукнется.
Типичные скифские боевые кони, в отличие от холеных скакунов царя царей, были выносливыми и жилистыми животными; отбирали их по резвости, способности долгое время обходиться без воды и переносить холод. Общее число лошадей ограничивалось только количеством осадков и травы; превосходство скифов в численности конницы было абсолютным. Они не ограничивали количество потомства, кобылы жеребились каждый год, потому что лошади служили скифам не только средством передвижения, но и пищей. Они не ждали по два-три года, прежде чем надеть на жеребенка узду, поэтому их кони не развивали той силы и роста, какими славились лошади персов. Для степных народов рост и сила означали, что лошадь будет вечно голодной и может не пережить суровую зиму, когда травы мало. Кроме того, скифы не хотели держать слишком много жеребцов – они разваливали бы их табуны, – поэтому большую часть своих жеребчиков холостили. Это тоже уменьшало средний рост лошадей, зато на них было проще ездить, да и большой тренированности от обычного скифского всадника такие кони не требовали.
У скифов тоже были элитные лошади, но в этом вопросе они полагались на численное преимущество. Лошади, как и люди, не рождаются физически одинаковыми. У одних крупнее сердце, что позволяет им развивать большую скорость. У других мощнее конечности или крепче копыта. Именно благодаря своим врожденным характеристикам скифская лошадь победила на скачках у Кира, оставив далеко позади всех остальных. Скифы отбирали перспективных коней из огромного резерва, подобно тому как это делают олимпийские тренеры в таких больших странах, как США, Россия и Китай. Поиски славных скакунов, подходящих для вождей и чемпионов, – распространенный сюжет степных легенд.
В одной из таких историй всадник натыкается на белеющий в степи конский череп. Он спешивается, чтобы подобрать его, и, изучив форму черепа, подмечает все признаки превосходной лошади. Он привязывает череп к своему седлу и месяцами разъезжает по окрестностям, спрашивая всех встречных и поперечных, узнают ли они мертвую лошадь и оставила ли она потомство. Все считают его ненормальным, но один человек и в самом деле узнает череп и рассказывает всаднику, где тот может найти жеребенка, рожденного от погибшей лошади. Тот приобретает жеребенка, со знанием дела тренирует его и берет приз за призом на скачках[172].
Физическое совершенство таких лошадей может показаться чем-то невероятным, ведь научные методы селекции в то время еще не появились. Масштабы, в которых люди в древности разводили лошадей, не позволяли им в полной мере контролировать брачные ритуалы жеребцов и кобыл. И персидские, и скифские лошади резвились на открытых пространствах, и природа распоряжалась ими по своему усмотрению. В те времена всадники придавали особое значение масти лошади, связывая ее с небесной символикой[173]. Обычай выпасать вместе лошадей одной масти приводил к интересным генетическим феноменам. Древние наездники ценили леопардово-пятнистую масть; легендарный Рахш был таким. Ген, отвечающий за этот окрас, сцеплен с геном ночной слепоты: то есть два этих гена расположены рядом на одной хромосоме, и кодируемые ими признаки с большой вероятностью будут передаваться от родителей к потомству. Есть предположение, что первые селекционеры ценили такую слепоту, поскольку благодаря ей лошадей труднее украсть под покровом ночи[174].
Степные народы, не менее искушенные, чем персы, разработали свои методы воспитания и подготовки лошадей, из которых хотели сделать победителей. Племенным жеребцам обеспечивали более щадящие, по сравнению с простыми меринами, условия[175]. Элитных животных лучше кормили, особенно зимой, и не жалели средств, чтобы помочь молодой лошади вырасти и окрепнуть. Поскольку у степняков не было конюшен, зимой на лучших лошадей надевали толстые попоны, а в особенно холодные ночи даже заводили в семейные шатры. Коневоды давали таким лошадям уникальные имена, а заурядных коней звали просто по окрасу (Гнедой, Пегая). Устные эпосы содержат целый словарь эпитетов для этих лошадей: «не потеет», «не касается земли», «быстрая, как газель»[176].
Скифские методы разведения элитных лошадей отличались от методов персов, отражая их особый уклад жизни. Как убедился Кир во время скачек, и у персов, и у скифов имелись отличные кони. Победа зависела от выбора метода ведения боя.