Древний составной лук еще называют «луком Купидона». Излюбленное оружие маленького бога любви изгибается вперед на концах, что увеличивает силу выстрела при натяжении тетивы. На самом деле, чтобы натянуть тетиву такого лука, требуются настолько прокачанные дельтовидные мышцы, что трудно себе представить, как Купидон мог им орудовать. Еще больше сил требуется, чтобы надеть тетиву на лук, то есть зацепить ее за два паза на изогнутых концах основы. В одном из степных мифов рассказывается о трех братьях, которые решали, кто будет править их народом, соревнуясь в надевании тетивы на отцовский лук. Старшему сорвавшаяся тетива сломала зуб, средний получил перелом берцовой кости. «Малейший перекос – и лук вырывается из рук и наносит мстительный удар неудачливому лучнику», – говорит Майк Лодс, британский реконструктор и опытный лучник[126]. В мифе только младшему удалось согнуть лук, надеть тетиву и медленно отпустить его туго натянутым и готовым к бою[127].
Стрельба из лука была делом нешуточным. А когда она стала возможна при езде верхом, лошадь превратилась в первое в истории оружие массового поражения. Полноразмерные луки были слишком громоздки для конной охоты или боя. Составной лук решил эту проблему, упаковав большее сопротивление в гораздо меньшую длину; чтобы увеличить упругость основы, при его производстве вдобавок к дереву использовали жилы и костяные пластины. Чтобы изготовить такой лук, который степные мастера, почти как Страдивари свои скрипки, собирали из шестнадцати деталей, требовалось до трех лет работы. Такой лук можно было удобно закинуть на плечо или привязать к шее лошади. Как уже не раз отмечено многими, это оружие стало неотъемлемым атрибутом степной войны; оно позволяло лучнику не вступать в рукопашный бой, а поражать врага на расстоянии при помощи стрел[128]. Конные лучники возили с собой по два-три колчана по сотне стрел в каждом и в начале боя делали три-четыре залпа разом. На стрелы приходится 90% всех повреждений, обнаруженных на человеческих останках в степных могильниках[129].
Этот новый способ ведения войны был так важен, что лег в основу самоидентификации народа, который его изобрел. Мы не знаем, как называл себя народ Синташты, но знаем, как называли себя люди Пазырыка. На своем наречии, которое относится к иранской группе языков, они звались «скудра»; это слово близко по значению английскому shooter – стрелок. Все оседлые народы I тыс. до н. э., оставившие по себе письменную историю, использовали тот или иной вариант этого названия: китайцы, персы, евреи и греки транскрибировали «скудра» как «сей», «сака», «ашкеназ»[130] и «скиф» соответственно. Мы вслед за греками и сегодня называем этот народ скифами. Греки еще довольно точно называли их «конными лучниками» (ιπποτοζατοι) и пожирателями молока (γαλακτοφαγοι); последнее наводит на мысль о культе перебродившего кобыльего молока, сохранившемся в Казахстане и Монголии и по сей день. Ходить пешком скифы не любили, предпочитая везде ездить верхом, и, что особенно не давало покоя греческим историкам, скифские женщины тоже охотились, а иногда даже участвовали в сражениях. Их конный образ жизни, пусть единого государства они и не создали, распространился от Дуная на западе до нынешней китайской провинции Ганьсу на востоке[131]. Именно от скифов научились ездить верхом и стрелять народы северо-восточной степи, нынешней Монголии, – хунну, тюрки и собственно монголы.
Верховая стрельба из лука по сей день считается одним из самых сложных видов спорта в мире, ведь для того, чтобы сохранять устойчивость, когда скачешь галопом, преследуя убегающую дичь или врага, нужны очень сильные колени, а также умение удерживать торс и плечи абсолютно неподвижными, почти как орудийную платформу на взлетающем на волнах линкоре. Современные японские конные лучники ябусамэ такое умеют, и этот их навык восхищенным зрителям кажется чудом, однако у них есть преимущество – стремена, неизвестные первым лучникам. Чем быстрее скачут их лошади, тем меньше трясет седока. Умение поражать цель с раскачивающейся лошадиной спины требует многомесячных тренировок как для лучника, так и для коня. Лошади должны научиться не шарахаться при звуке отпускаемой тетивы и не сбиваться с шага, когда всадник бросает поводья и тянет руку за спину, чтобы достать стрелу из колчана[132]. О том, как степные лучники овладевали своим мастерством, рассказывают древнекитайские «Исторические записки» («Ши цзин»)[133], один из основных источников сведений о древней истории степей:
Мальчики умеют ездить верхом на овцах, из лука стрелять птиц и мышей; постарше стреляют лисиц и зайцев, которых затем употребляют в пищу; все возмужавшие, которые в состоянии натянуть лук, становятся конными латниками[134].
Верховая стрельба из лука как вид боя стала следующим после верховой езды и колесниц новшеством, изобретенным степными народами. В то время как бои на колесницах были привилегией немногих аристократов вроде героев Гомера, конный лучник появился в среде обычных коневодов. Развитая металлургия, требовавшая большого мастерства и ценных материалов, уступила место не такой требовательной технологии: примитивное седло, никаких стремян, в крайнем случае – чуть более сложные удила и уздечка.
Верховая лошадь, выведенная скифами, стала важнейшим средством ведения массовой войны. В отличие от колесниц, которые нужно было производить по одной и которые потому не поддавались масштабированию, лошади размножаются экспоненциально: кобылы жеребятся каждый год и за 20 лет жизни могут принести до 16 жеребят. Теоретически табун из 100 кобыл за эти 20 лет может превратиться в табун из 824 925 кобыл[135]. С математической точки зрения сила лошадей неисчерпаема, хватило бы пастбищ. Эта уникальная способность лошади, которая позволяла правителям железного века собирать армии невиданных ранее размеров, имела далеко идущие последствия для будущего степных народов и для их соседей.
Превращению степной конницы в массовое явление посодействовала, помимо всего прочего, и привычка скифов идти в бой не на жеребцах, а на меринах. У оседлых народов, которые запрягали в колесницы жеребцов и которые именно жеребцам приписывали особые боевые качества, это вызывало удивление. Греческому географу Страбону пристрастие степняков к меринам казалось таким странным, что он счел нужным найти ему объяснение. Он отметил, что степные лошади были маленькими, но чрезвычайно горячими – таким горячими, что заводчики стали холостить жеребцов, чтобы ими было проще управлять и они вели бы себя спокойнее на марше[136]. Некоторые другие конные народы ездили на кобылах, но степные коневоды предпочитали не использовать кобыл в бою, поскольку они были нужны им для производства молока и для разведения. Седлать жеребцов они и в самом деле не любили, потому что контролировать их было непросто что на пастбище, что в походе. Чтобы жеребцы не сбегали, на ночь их приходилось стреноживать, а это означало, что в случае внезапного нападения всадник не сможет быстро вскочить на коня. В эпоху колесниц таких проблем не возникало. Поэтому с железного века и по век девятнадцатый традиционным средством передвижения для степных народов были мерины. Это позволяло степнякам собирать большие армии и разводить выносливых лошадей, менее подверженных болезням и травмам; к тому же на приучение меринов к седлу требуется меньше времени. Степные лучники, предпочитавшие меринов, могли выставить на поле боя гораздо больше лошадей.
Собрав воедино все эти новшества, скифы произвели революцию, которая положила конец тысячелетнему засилью колесниц. Около 700 г. до н. э., оставляя за собой след разрушений, протянувшийся от Кавказских гор до Египта, на Ближний Восток пришло скифское племя, которое в Библии называют Гогом и Магогом. У этих конных лучников было множество преимуществ перед колесницами, посланными для противостояния им: скорость, маневренность и, что немаловажно, возможность поражать противника, не вступая с ним в прямой контакт. Конные лучники побеждали, не неся потерь, что было важно для простых коневодов – не царских воинов, а обычных более-менее свободных людей. Оправившись от скифского вторжения и сравнив достоинства конницы и колесниц, оседлые народы сделали для себя выводы.
Подобно тому как во II тыс. до н. э. оседлые государства Ближнего Востока взяли на вооружение изобретенные в степи колесницы, в I тыс. до н. э. они, хотя и не без колебаний, переняли у степняков вооруженную луками конницу. Езда на лошади требовала большего мастерства, чем управление колесницей. Конница, как и колесницы, пришла в армии оседлых государств вместе со степными наемниками, и только позже в эти воинские подразделения стали набирать местных всадников[137].
От Ближнего Востока до Китая колесницы докатились с отставанием в 500 лет. Конницу там тоже взяли на вооружение позже, зато этот переход прекрасно описан в известной, хотя и апокрифической истории о царе Чжао Улин-ване, который правил с 325 по 299 г. до н. э. Этот царь решил, что его армия должна перенять новую технологию, которую он называл «носить одеяние Ху и стрелять с лошади» (по-китайски это будет 胡服 骑射). Собирательным именем Ху китайцы называли всех степных коневодов. Улин-ван потребовал, чтобы его солдаты сменили длинные облачения и полусапожки, принятые при китайском дворе, на облегающие туники с рукавами до локтя, штаны с ремнем и высокие сапоги, в которых проще ездить верхом; до появления стремян всадникам приходилось запрыгивать в седло, а кроме того, им нужно было обращаться с луком, не путаясь в рукавах. Консервативные конфуцианцы, советники Улин-вана, отговаривали его перенимать чужеземные, варварские устои, утверждая, что ничего хорошего из этого не выйдет, но Улин-ван упорствовал: сам являлся ко двору в одежде степного воина и даже подарил один такой наряд своему самому упрямому оппоненту. Мнение царя возобладало, и государство сформировало и обучило собственное конное войско[138]. Если даже эта история – художественная выдумка, она точно указывает на тот момент, когда китайцы поняли, что в военном деле им стоит брать пример со степняков. Бесчисленные находки бронзовых поясных крючков этого периода дают понять, что и со штанами для верховой езды китайцы тоже смирились[139].
Одежда, конечно, красит человека, но влияние реформ Улин-вана было далеко не таким поверхностным. Конница полностью изменила характер военных действий. До того времени на поле боя царили в основном герои-аристократы со своими колесницами. Ни аристократии, ни колесниц, ни героизма в неограниченном количестве даже китайскому царю взять было негде. Зато лошадей и конных лучников можно было выращивать и обучать в самых широких масштабах. Битвы периода Сражающихся царств (475–221 гг. до н. э.) превзошли по размаху сражения предыдущих эпох, став прообразом войн с участием огромных полчищ Чингисхана. Армии древней династии Чжоу (770–256 гг. до н. э.) выставляли на битву по четыре тысячи колесниц; Улин-ван мог бросить в бой 10-тысячную конницу[140].
Его конные воины были, скорее всего, наемниками, возможно, скифами. Захоронения периода Сражающихся царств, обнаруженные в Юхуаньмяо, в 350 км к югу от Пекина, не содержат китайских артефактов, зато там в избытке лошадиной сбруи и предметов искусства в типичном для степей стиле. Это позволяет предположить, что местные правители формировали свои конные отряды из отдельной, однородной группы коневодов, которые даже в смерти сохраняли сознание своей особой, отличной от китайской, идентичности[141]. Нанять клан иноземных воинов – быстрая альтернатива необходимости обучать местных уроженцев приемам степной войны. Конница наступала от Китая до Западной Азии.
Она изменила динамику отношений между степными коневодами и оседлыми государствами. Хотя колесницу изобрели коневоды, массово делать это средство передвижения стали именно оседлые государства, а степные народы со своими колесницами оседлым никогда не угрожали. Но с появлением конницы соотношение сил изменилось. Мультипликативный эффект конницы позволял даже относительно небольшим степным народам нападать на мощные оседлые государства и одерживать победы. Эта исходящая из степи угроза дала толчок к появлению великих оседлых империй, чей рост зависел от количества и качества лошадей, которых они смогли раздобыть.