Древняя степная легенда, сохранившаяся у осетин – современного кавказского народа, рассказывает, как герой обзаводится боевым скакуном. В табуне вождя был молодой жеребенок, который только-только перерос свою мать, однако укротить его никто не мог. Жеребенок вставал на дыбы, яростно брыкался и кусался, кто бы к нему ни подходил. Один храбрый паренек застал жеребенка врасплох, схватил за хвост, прыгнул ему на спину, пришпорил пятками и после короткой, но энергичной борьбы гордо поскакал похвалиться своей отвагой перед вождем. Увидев скачущего галопом коня и его всадника, старик с горечью понял, что этому юноше суждено стать следующим предводителем клана вместо него[107]. В основе мифов о лошади для героя, таких как миф об Александре Македонском и его Буцефале, лежит обыденный героизм степных коневодов. Чтобы укротить сильного, свирепого коня, нужна молодецкая удаль: чем злее лошадь, тем больше славы достается всаднику. Около 1200 г. до н. э. лошади и в самом деле стали быстрее, свирепее и сильнее – готовый материал для легенд, а их наездники, подобно юноше из осетинской легенды, сделались отважнее.
Разводить и объезжать могучих коней – это совсем не то же самое, что карабкаться на мелких лошадок, чтобы пасти стада. Возможно, это новое занятие, как и гонки на колесницах, родилось из любви к охоте. Охота для жителей степи была важным средством пропитания, установления связей и обретения славы. Простые коневоды не могли позволить себе смастерить и содержать колесницу, поэтому состязаниями на колесницах увлекались только самые богатые и могущественные из вождей. Но поскольку лошадей в степи держали все, то и охота верхом была доступнее, хоть и требовала от всадника умения полностью контролировать животное. Первые наездники сидели у лошади на шее и управляли ею, дергая за гриву. Из такой позиции только самым умелым из них под силу было заставить лошадь прыгать или быстро менять направление. Вдобавок, если охотник вооружен только коротким копьем, у него есть не более двух попыток добыть зверя. Если копье не достигло своей цели с первого раза, то выскочивший невесть откуда лев или леопард мог моментально расправиться и с лошадью, и с седоком. Стрелять из длинных луков, какими пользовались в ту эпоху колесничие, сидя на лошади было затруднительно, поскольку стрелку мешала лошадиная шея. Вот с такими трудностями сталкивался простой коневод, с тоской наблюдавший, как его вождь возвращается с охоты на колеснице, нагруженной дичью.
На преодоление этих проблем у коневодов ушло время с 1800 по 1200 г. до н. э. Эволюция лошадей, упряжи и оружия сделала верховую охоту проще, а в I тыс. до н. э. произвела еще и революцию в военном деле – историческое событие, которое значило даже больше, чем изобретение колесницы. В ту эпоху сильно изменились и сами лошади, и их взаимодействие с человеком, и виды верховой езды.
Сама по себе практика езды на колесницах уже приводила к тому, что животные становились сильнее. В отличие от нетребовательной работы пастуха, для которой любая лошадь сгодится, колесничных лошадей тщательно отбирали, и с течением времени, чтобы обеспечить их владельцам успех на охоте, в гонках или в бою, колесничным жеребцам стали давать больше возможностей для размножения. Кости ног колесничных лошадей Синташты уже были длиннее и крепче, чем у лошадей, которые жили до них[108]. Лошади стали выше, прибавив в росте с 1,2 м в холке до 1,5 м и почти сравнявшись с современными лошадьми. В этом смысле езда на колесницах послужила предпосылкой к широкому распространению верховой езды.
Физические изменения происходили медленно, поскольку разведение лошадей в ту эпоху было, скорее, пассивным. Степные народы, в отличие от современных западных коннозаводчиков, не ставили жеребца и кобылу в стойло и не понуждали жеребца покрыть кобылу. Как это до сих пор делают традиционные животноводы Монголии и Кыргызстана, они позволяли кобылам и жеребцам спариваться на свободе в степи. В этом отношении люди почти не вмешивались в репродуктивный процесс другого вида. Однако в другом отношении они оказывали огромное влияние на эволюцию лошади. Кастрации подвергались и подвергаются до сих пор восемь из десяти жеребят. Не ограничивая количество жеребцов в стаде, коневоды не смогли бы сохранить свои табуны. Молодые жеребцы пытались бы создавать собственные и дрались бы между собой, что повысило бы травматизм и среди лошадей, и среди людей. Для народов, которые не разводят лошадей в конюшнях или загонах, кастрация – неизбежная практика[109].
То, как это делается в современной Монголии, позволяет представить, как древние селекционеры влияли на эволюцию лошади. Нынешние заводчики смотрят на двух– или трехлетних жеребят и решают, выйдет ли из них толк. Мышечная сила, скорость, способность долго обходиться без воды и добрый нрав – вот признаки лошади, которую стоит допустить к разведению. Если коневодам кажется, что из жеребенка вырастет посредственная лошадь, они его кастрируют. Таким образом они проводят грубую селекцию по мужской линии. В результате применения этой древней практики в период между 1800 и 1200 гг. до н. э. лошади стали крупнее, сильнее и резвее.
И все же древние лошади оставались генетически очень разными[110]. Геродот приписывает степным народам обычай дарить и получать лошадей в дар. И действительно, в некоторых из найденных нами захоронений на останках лошадей можно насчитать до восемнадцати различных клейм. У каждого степного племени было свое клеймо, почти как у шотландских кланов с их тартанами. Анализ ДНК лошадей из захоронений того периода еще раз доказывает, что древние коневоды предпочитали аутбридинг. ДНК подтверждает очень низкую степень кровного родства их лошадей, показывая, что интенсивный отбор на основе нескольких лучших жеребцов был еще незнаком древним коневодам[111]. Генетическое разнообразие было важно для снижения травматизма и восприимчивости к заболеваниям и делало степную лошадь гораздо выносливей современных чистокровных животных, которые, как и многие наши домашние любимцы, страдают от близкородственного скрещивания. К тому же аутбридинг не противоречит репродуктивным привычкам лошадей. Предоставленные сами себе, они не станут спариваться с близкородственными особями[112].
Через несколько веков, в течение которых люди разводили лошадей для охоты и войны, в степи появилось новое животное – боевой конь. Эта крупная мускулистая лошадь с длинными ногами и мощными легкими могла нести на спине взрослого человека в доспехах и покрывать галопом большие расстояния. Но лошади прибавили не только в мышечной силе и выносливости. Выведенные из колесничных, они развили в себе и более воинственные инстинкты, частично утратив боязливость, что была присуща их предкам[113]. Охотничьими и боевыми характеристиками изменения не ограничились: лошади стали испытывать глубокую симпатию к своим седокам. Всадники тоже научились понимать эмоциональное состояние лошадей и общаться с ними посредством все более сложной упряжи, частично позаимствованной у колесничих.
Межвидовая коммуникация седока и оседланного – вот что делает отношения человека и лошади неповторимыми и уникальными[114]. Люди ездят на волах и ослах, но не ради скорости или расстояния и не на скачках, охоте или войне. Лошадь устанавливает психологическую связь с всадником; ни одно другое четвероногое не станет прыгать через препятствия, не пойдет сквозь огонь и дым взрывов и не станет нести своего седока, получив ранение[115]. Эмоциональная связь с человеком помогает лошади преодолевать страх перед поклажей, громкими звуками и водными препятствиями[116]. Люди поставили присущий лошади инстинкт «бей или беги» на службу своим целям: он пригодился и в массовых кавалерийских атаках, и в одиночном бою с другой лошадью и ее всадником. Не столько одомашнивание как таковое, сколько широкое использование лошади на охоте и в сражениях объясняет почти мистические отношения, которые возникают между конем и умелым ездоком. Верховая езда как искусство, то, что мы называем выездкой, постепенно сложилась как раз на основе этого круга действий[117].
Все теснее взаимодействуя с лошадьми, всадники стали давать им имена. Простому коневоду и в голову не пришло бы придумывать имена всем своим лошадям, пасущимся в степи, да в этом и не было необходимости. Он стал бы давать имя только своему любимому коню – тому, что выиграл состязание, что вывез его живым из боя. В начале II тыс. до н. э. обладавшие письменностью общества Ближнего Востока уже увековечивали в летописях имена колесничных лошадей. Признаться, некоторые из этих имен носили описательный характер, но такими были тогда и людские имена. Лошадь могли называть Серая в яблоках, а ее всадника – Крепыш или Плешивый. Такие имена встречаются на клинописных табличках, начертанных служащими царских конюшен Месопотамии. Еще одним свидетельством все более прочной эмоциональной связи человека с лошадью может служить отказ от жертвоприношения призовых лошадей и ритуального поедания конского мяса на праздниках. Современные казахи и монголы едят конину, но избегают употреблять в пищу мясо лошадей, на которых они ездили верхом[118]. Лошади героев стали, как писал английский исследователь Викторианской эпохи Томас Аткинсон, «почти что членами любящей семьи»[119].
Социальные связи между лошадьми и людьми углубились примерно в 1200 г. до н. э. Лошадей в тот период помещали в могилы целиком, то есть их больше не забивали для жертвоприношений, а, наоборот, хоронили как самостоятельное и почитаемое существо[120]. В Пазырыке, хорошо сохранившемся могильнике в Западной Сибири, датируемом IV–II вв. до н. э., обнаружены погребения, которые, похоже, должны были сохранять память не только о наездниках, но и об их лошадях. Животных хоронили вместе с людьми, что свидетельствует об отношениях длиною в жизнь, связывавших оседлавшего и оседланного. У лошади должен был быть только один всадник, и после его смерти лошадь продолжала служить ему уже в загробной жизни[121].
Если так, то эта загробная жизнь была, вероятно, удивительно яркой, потому что вечная мерзлота сибирской земли сохранила для нас остатки разноцветной одежды, которую носили лошади и всадники: шелка из Китая, вышивки из Ирана и самые старые из известных нам тканых ворсовых ковров. Текстильные изделия, которыми пользовались всадники Пазырыка при езде верхом, выглядят совсем как современные: например, чепраки и седельные подушки с великолепными геометрическими узорами очень похожи на сегодняшние турецкие, монгольские и тибетские покрывала для лошадей. Но больше всего поражает то, что каждая лошадь погребена вместе с тонкой работы попоной или накидкой – иногда даже с головным убором, напоминающим те, что надевали на лошадей на средневековых турнирах. В технике, которая и сегодня распространена в степи, попоны делались из войлока, но были красиво окрашены и имели самые разнообразные формы. На одной лошади надета маска с рогами, как у антилопы. На другой – маска в виде леопарда; передние лапы дикой кошки обхватывают глазницы, а задние – ноздри лошади. Ученые предполагают, что эта лошадь прославилась, сразившись с леопардом, который тогда еще водился в евразийских степях. Это говорит об особой храбрости животного, ведь большие кошки – извечный враг лошади, и обычно один только запах такого животного обращает лошадь в бегство[122]. По сравнению со смирными лошадками, которых разводили в степи тысячелетием раньше, новая порода была заметно агрессивнее.
Богатый набор приспособлений для верховой езды, обнаруженных в пазырыкских захоронениях, позволяет утверждать, что люди, использовавшие Пазырык в качестве места погребения, собственно, и изобрели искусство верховой езды в том виде, в котором мы его знаем. Они первыми придумали для верховой езды штаны. Они усовершенствовали седла, снабдив их мягкими подушками, уберегающими бедра и копчик наездника[123]. Эти первые седла были легкими и предназначались для того, чтобы всадник мог просто накинуть такое седло на спину лошади и вскочить в него. Для дополнительной устойчивости к седлу были приторочены три подпруги, которые удерживали его на месте, и подхвостник, который шел от седла к хвосту; спереди седло фиксировалось нагрудным ремнем. Многие из изящных золотых украшений, найденных в могильниках, когда-то были нашиты на эти ремни, придавая лошади и всаднику роскошный вид. Более того, наездники Пазырыка усовершенствовали лошадиную сбрую, придумав трензельные удила[124]. Эти удила, пришедшие на смену простому грызлу, металлическому пруту, просунутому в рот лошади, состоят из двух соединенных деталей и обеспечивают всаднику контакт с языком, губами и щеками животного, позволяя посылать лошади более тонкие сигналы, не травмируя ей рот. До изобретения трензельных удил верховая езда была для лошадей утомительной и травмоопасной[125]. Все эти новшества обязаны своим появлением необходимости править все более крупными и сильными животными. В период, названный железным веком из-за того, что этот металл стал использоваться все шире, бронзовые детали сбруи уступили место железным. Бронзу проще обрабатывать, но железо встречается в природе в сотню раз чаще меди и в двадцать пять тысяч раз чаще олова, двух основных компонентов бронзы. Переход к железу сделал конскую упряжь доступной для простого коневода, а дорогая бронза осталась прерогативой вождей.
На счету пазырыкских коневодов было еще одно новшество, которое решило проблему вооружения всадника. Они изобрели составной лук – и тем самым открыли эпоху конных сражений, которая продлилась следующие 2500 лет.