За тысячу лет, что прошла со времен Зимри-Лима, отношение царей к лошадям изменилось. Сюань-ван, правивший китайским царством Чжоу на рубеже IX и VIII вв. до н. э., объявил одному из своих вассалов:
Жалую тебе: отделанную бронзой колесницу с узорчатым покрывалом на поручне; нагрудные ремни для лошадей из мягкой кожи, червленые; полог из тигровой шкуры на красно-коричневом подбое; крепление на дышло и стяжки на ось из окрашенной кожи, бронзовые бубенцы для ярма; задний крепеж оси и тормоза, обтянутые кожей и позолоченные; золоченую стойку для лука и колчан рыбьей кожи; упряжь для четверки лошадей; золоченые уздечки и подпруги; алый штандарт с двумя бубенцами. Я жалую тебе эти дары для жертвоприношения или для военной службы[88].
В другом месте мы читаем: «Царь дал ему [другому вассалу] четверку лошадей для поддержки царя, и дал ему лук с блестящими алыми стрелам, и дал топор для покорения варварских земель»[89]. Воины на колесницах вошли в историю.
Во второй половине бронзового века, продлившегося примерно с 3000 по 1200 г. до н. э. и названного так за характерное для этого периода использование прочного медно-оловянного сплава, мир захватили колесницы, запряженные лошадьми. Во всей ранней литературе, от «Илиады» Гомера до Библии, индийской Махабхараты и китайской «Книги песен», есть рассказы о воинах, управляющих колесницами[90]. Колесницы были так широко распространены, что ученые годами безуспешно пытались определить место их происхождения. Где зародилась езда на колесницах – среди оседлых народов Ближнего Востока или в степи? Распространились ли они по миру молниеносно, путем завоеваний или же постепенно? Открытия последних десятилетий дали ответы на эти вопросы.
Синташта, комплекс археологических памятников эпохи бронзового века, расположенный к востоку от Уральских гор в России, хранит многочисленные свидетельства складывающейся практики езды на колесницах. Российские археологи отыскали это место еще в 1978 г., но в полной мере оценили его значение только после 1992 г., когда точное радиоуглеродное датирование подтвердило, что в Синташте найдены древнейшие в мире колесницы II тыс. до н. э. В двадцати богатых могильниках были обнаружены принесенные в жертву лошади вместе с колесницами, в которые их когда-то запрягали, и эти находки позволили получить яркое представление о материальной культуре и мировоззрении первых возничих колесниц.
Обитатели Синташты запрягали в колесницы жеребцов одного роста; эти кони были сложены лучше обычных лошадей того периода, останки которых обнаруживаются в других местах. Это говорит о том, что лошадей уже в те времена специально отбирали для выполнения особых задач. Колесничные лошади были, вероятно, сильнее и выносливее табунных. Поскольку они не ходили рысью – этот аллюр появился гораздо позже[91], – они должны были мчаться галопом, издавая на скаку чудовищный грохот. Лошадей украшали бронзовыми бляхами (они назывались фалерами), сбрую увешивали медными побрякушками и бубенцами. Должно быть, упряжка таких лошадей представляла собой впечатляющее зрелище – вся эта звенящая, громыхающая сбруя служила для лошади своего рода выездным парадным нарядом. Сами колесницы, чьи призрачные следы сохранились в виде отпечатков в земле, представляли собой узкие одноместные повозки и использовались для гонок.
Здесь, в тщательно спланированных захоронениях, прекрасные лошади и гоночные колесницы погребены вместе, что говорит о той культурной роли, какую лошади и колесницы играли в жизни народа Синташты. Ключ к пониманию этой загадочной культуры дают нам гимны Ригведы, одного из основополагающих священных текстов индуизма. Ведические гимны, как и гимны Авесты, трудно датировать, но, скорее всего, они доносят до нас устные традиции II тыс. до н. э. Языки Авесты и «Ригведы» близки друг другу, кроме того, и там, и там часто упоминаются одни и те же божества: Джамшид (в Ведах это Яма) и Митра. Как и в Авесте, в Ригведе тоже есть гимны богам, управляющим колесницами. Правила жертвоприношения лошадей, изложенные в Ригведе, перекликаются с погребальными обрядами Синташты.
Народ Синташты, по-видимому, отмечал похороны великих вождей гонками на колесницах. Победившую упряжку лошадей приносили в жертву, разделывали, готовили и распределяли лошадиное мясо между сотнями, а возможно, и тысячами гостей, явившихся на поминки. Вот как Ригведа описывает нетерпение присутствующих: «[Те,] кто осматривает коня, когда он готов, Кто говорит: Он пахнет хорошо. Снимай [его]. И кто ожидает угощения мясом коня, – Их воспевание пусть также нам благоприятствует!»[92] В Синташте головы и передние ноги принесенных в жертву животных – все, что оставалось после поминок, – клали в могилу вождя вместе с колесницей и упряжью.
Согласно предписаниям Ригведы, вместе с лошадьми положено было приносить в жертву козла, и действительно в одной из могил Синташты рядом с лошадью погребен козел. Человеческие жертвоприношения упоминаются в этом священном тексте редко, но в одном из гимнов говорится о божестве, которому после обезглавливания приживляют голову коня[93]. В Синташте к человеческому скелету без головы приставлен череп лошади. Эти параллели позволяют нам считать погребения в Синташте самым ранним материальным следом народов, передвигавшихся на колесницах и впоследствии принесших ведических богов и язык Ригведы в Индию, где они позднее превратились в брахманизм и санскрит соответственно.
А произошло это потому, что люди, управлявшие колесницами, в степи не остались. Через 200 лет после жертвоприношений лошадей в Синташте они двинулись дальше и познакомили с новым образом жизни окружающие оседлые народы. Одна из ветвей этих степных колесничих постепенно мигрировала из Центральной Азии в Восточную Европу. На этом пути миграции археологи, помимо колесниц и лошадей, находят характерные скипетры с лошадиными головами, которые впервые появляются на Урале около 1800 г. до н. э., а к 1200 г. до н. э. – и в Греции. Царь Микен Агамемнон, герой Гомера, мог держать в руках такой скипетр на военных советах под стенами Трои[94]. Скипетры с лошадиными головами свидетельствуют не только о том, что их владельцы разводили лошадей, но и о том, что лошадь сама по себе была для них символом верховной власти. Поскольку коневоды, придя в Европу, столкнулись с дописьменными обществами, кроме археологических свидетельств, у нас есть только легенды о них, записанные много веков спустя, в частности «Илиада» Гомера.
На Ближнем Востоке, напротив, появление людей на колесницах хорошо задокументировано городскими владевшими письменностью обществами, которые вступали с ними в контакт, – разительный контраст с тем молчанием, каким они обошли первых верховых лошадей. Возницы колесниц явились не как завоеватели; горстка степняков на колесницах вряд ли могла угрожать высоким крепостям древних государств Ближнего Востока. Но правители оседлых государств быстро осознали потенциальную ценность колесниц для гонок, демонстрации власти (вспомните всю эту сбрую с бубенцами) и, естественно, для ведения войны.
Чтобы быстрее освоить новую технологию, правители земледельческих государств приглашали к себе конюхов, возничих и военных наемников из числа степных народов, потому что только люди степи знали толк в лошадях и колесницах. Следующие 3000 лет сначала на Ближнем Востоке, а затем в Индии и Китае оседлые народы нанимали степняков, чтобы те обучали их конному делу. С этого времени степные лошади и те, кто их разводил, стали неотъемлемой частью жизни на окружающих степь оседлых землях.
Например, хетты, жившие в XIV в. до н. э. в городах на большей части территории современной Турции, пригласили к себе человека по имени Киккули, чтобы тот научил их ездить на колесницах. Инструкции Киккули касательно кормления, чистки и обучения колесничных лошадей сохранились на клинописных табличках, найденных в 1906 г. в Турции немецкими археологами. Киккули, вероятно, говорил на языке, родственном языкам Авесты и Ригведы. Он называет лошадей «асса»[95] (сравните с «ашва» на санскрите), а себя самого «ассусани», что наводит на мысль о термине на санскрите «ашва сана»[96], означающем «знаток лошадей». Позже ассирийцы станут величать этим титулом командиров своих кавалерийских отрядов. Киккули давал конкретные советы по питанию лошадей, а также по процедурам разминки и охлаждения после состязаний или битв[97]. Хотя руководство Киккули – уникальный артефакт, подчеркивающий роль степных экспертов в распространении технологии колесниц, иностранные имена, часто встречающиеся в археологических записях Ближнего Востока, показывают, что привлечение специалистов из степи действительно было широко распространенным явлением[98].
Распространение лошадей и коневодов
Поскольку в этот период степные коневоды вступали в тесные контакты с оседлыми народами, важно понять, чем они друг от друга отличались и в чем могли выражаться их различия. Хотя у каждого из оседлых народов имелась своя самобытная культура, было у них и нечто общее: как доказывает переписка Зимри-Лима с его визирем, лошадей они поначалу не ценили. За пределами степи лошадь считалась животным экзотическим, она была той отличительной чертой, что выделяла коневодов среди всех прочих народов. Оседлые земледельческие народы давали коневодам самые разные неодобрительные прозвища[99]. Греки называли их кочевниками, номадами – от греческого слова νομος (пастбище). Китайцы именовали их 鬍, Hu, что означает «чужеземцы», или 行國, xing guo – «перехожий народ», в отличие от 土 著, tu zhe – тех, кто «остается на месте». В персидском языке они были известны как khane be-dush – «те, кто носят свой дом на спине». Сегодня этих людей принято называть кочевниками, а антропологи используют термин «скотоводы-кочевники». Грекам это показалось бы тавтологией, поскольку оба слова означали для них одно и то же. Слово «кочевник» может ввести нас в заблуждение и заставить думать, будто степные скотоводы – это какие-то неприкаянные скитальцы, какими оседлые народы их зачастую и считали. Я предпочитаю называть их «коневодами», поскольку именно это занятие отличает их от всех прочих народов, в том числе от других кочевников, которые лошадей не разводили.
Лошади, осваивающие новые пастбища, лошади, запряженные в колесницы, впервые в истории соединили западные степи Евразии с восточными и привели народы Древнего Китая в соприкосновение с Бактрийско-Маргианской цивилизацией и с древними государствами Плодородного полумесяца[100]. Богатые гробницы с захороненными в них колесницами тянутся через степь от Синташты в Приуралье до самого центра древнекитайской цивилизации. «Синташтинские черты» в Китае нашлись, когда в Аньяне, в провинции Хэнань, обнаружили захоронение эпохи династии Шан (около 1200 г. до н. э.). Масштабные археологические раскопки, начатые в 1980-е гг., пролили свет на культуру лошадей периода династии Шан, которую китайцы считают своей первой исторической династией. Колесницы найдены во всех гробницах шанской аристократии, а это доказывает, что для правящей элиты Шан колесница быстро обрела важное символическое значение. Примечательно, что по конструкции шанские колесницы почти идентичны найденным в Западной Азии, видимо, они и в самом деле проникли в Китай не постепенно, а появились там сразу в готовом виде[101]. Только начиная с этого периода археологи находят обширные свидетельства существования в Китае одомашненных лошадей. В китайском иероглифе, обозначающем повозку или автомобиль, chē, 車, до сих пор легко узнать двухколесную колесницу степных воинов. Иероглиф chē удивительно похож на самые старые петроглифы с изображением колесниц, которые можно обнаружить в степи. Некоторые западные ученые заходят так далеко, что предполагают, будто династия Шан и сама пришла из степи. Доказательств этому мало, но позже в китайской истории не было недостатка в династиях степного происхождения[102].
Петроглифы с изображением степных колесниц, напоминающие китайский иероглиф, который обозначает транспортное средство. Монголия, XV–XIV вв. до н. э.
Одна из шанских гробниц в Аньяне рассказывает историю прибытия колесничих через историю личную. В гробнице царицы Леди Хао, раскопанной в 1984 г., хранились не только предметы китайского происхождения, такие как ритуальные бронзовые сосуды, нефрит и слоновая кость, но и конские уздечки и оружие, характерное для степных народов. Может быть, супруга царя прибыла ко двору в рамках союза между царями Шан и разъезжающими на колесницах степными элитами. Археологический участок Аньян находится на своего рода экологической границе между степью и долиной Желтой реки, но различие между степными варварами и цивилизованными китайцами, важное для поздних китайских историков, возможно, в тот период еще не проводилось. Вероятно, с помощью таких брачных связей китайцы переняли колесницу и ассимилировали рожденных в степи колесничих в свою культуру и общество.
Что в Китае, что в других странах эта ассимиляция происходила быстро, потому что колесничие были представителями влиятельных военных элит. Именно им суждено было стать самыми заметными фигурами периода, который во многих традициях запомнился как век героев. Колесничие придерживались аристократических кодексов поведения. Они ездили на колесницах на охоту и на войну и постоянно тренировались под пристальным взглядом наставников вроде Киккули. Они сражались друг с другом на дуэлях. Считалось, что простому пехотинцу не по чину вступать в бой с воином на колеснице, даже если пеший солдат выходил из схватки победителем. Этого кредо придерживались Ахилл и Гектор, сражавшиеся у стен Трои. Гектор, напомню, был «укротителем коней» и принцем Трои, «богатой лошадьми».
Следуя традициям колесничих Синташты, элиты повсеместно считали лошадь важнейшим элементом погребального ритуала. Этот культ, исповедуемый героями-воинами Троянской войны и Махабхараты, разделяли и аристократы династии Шан, в чьих захоронениях обнаружено множество останков лошадей и колесниц (причем в самых важных могилах находили до пятидесяти лошадей сразу), а также бронзовые и золотые украшения для упряжек и колесниц. Воистину, бронзовый век – это век лошадей, героев, колесниц и впечатляющих погребальных обрядов, благодаря которым мы так много узнали о тех давних временах.
Со временем оседлые государства расширили применение колесниц, превратив их из военной силы аристократов в нечто вроде современных танков[103]. В битве при Мегиддо в 1457 г. до н. э. египтяне и ханаанеи выставили по тысяче колесниц с каждой стороны, и это стало самым крупным сражением такого рода в истории. После битвы, как сообщается на обелиске победы в Карнаке, египтянам досталось девятьсот колесниц и две тысячи кобылиц. Мы не знаем, запрягали ли кобыл в колесницы – и если так, то каким чудом они выжили в бою. В Китае на смену династии Шан пришла воинственная династия Чжоу, которая в крупных сражениях в значительной степени полагалась на колесницы. В период расцвета в распоряжении Чжоу имелось от четырех до пяти тысяч колесниц, вероятно, больше, чем у кого бы то ни было в мировой истории. А вот в Западной Азии к тому времени – к началу I тыс. до н. э. – колесницы уже постепенно исчезали с полей сражений.
Отказ от использования колесницы в бою не должен нас удивлять. В летописях рассказывается, как полководцы, готовясь к битве, прочесывали местность, убирая камни, которые могли замедлить или опрокинуть колесницы[104]. Командирам приходилось тщательно выбирать место для сражения – на нем не должно было быть высокой травы, промоин и оврагов. Даже на охоте – или даже в первую очередь на охоте с ее непредсказуемыми погонями – нестабильность колесниц представляла явную опасность. В самых ранних китайских исторических записях рассказывается о том, как царь Шан У Дин, живший в XIII в. до н. э., в компании некоего князя Яна отправился охотиться на носорога (ареал обитания этого животного в ту эпоху был шире, чем в наши дни). Во время погони колесница перевернулась. Царь отделался легкими царапинами, а вот принца Яна пришлось уносить с поля[105]. У колесниц были недостатки, и поэтому требовалось найти им альтернативу.
К V или IV в. до н. э. на Ближнем Востоке на смену колесницам в качестве основного мобильного боевого подразделения пришла конница, хотя за колесницами еще долгое время тянулся шлейф былой славы. Об этом свидетельствует модель колесницы, изготовленная в тот период[106]. Всего в 20 см длиной, она очень похожа на золотую колесницу с высокими колесами, описанную в авестийском гимне Митре. Ее выковали из чистого золота, и запряжена она четырьмя миниатюрными, но мощными лошадками с поводьями из золотой проволоки; у нее даже колеса крутятся. Возможно, этой дорогой игрушкой забавлялся какой-нибудь персидский принц, готовясь к тому дню, когда он будет давать смотр своей армии, стоя на настоящей колеснице. Но его армия будет уже состоять из всадников, вооруженных луками, копьями, короткими мечами и булавами. Переход от колесниц к коннице произошел на фоне серьезной эволюции верховой езды, вооружения и самой лошади.