1930 год

Долог путь из Аргаша в Климовку, путь, расстилающийся между низких уральских горных хребтов, небольших возвышенностей, крохотных холмов, текущий нерасторопно по низинам, словно извилистая река. Демид спешил верхом на коне домой, в родные места, где он родился и вырос, где ждали его преданная жена и малые дети.

Кроны сосен и елей, всегда прибранные, словно чьей-то заботливой рукой причесанные, покрывали горные хребты глубоким и мягким, волнистым малахитом. И особенно восхитителен был вид бесконечных, сменяющих друг друга до самого горизонта мягких гор, когда дорога уводила ввысь, на пик хребта, когда глазам представал белый туман, клубящийся по вершинам сосен и елей, редких берез, будто дым от рассыпанных костров, волочащийся по нежной зелени. Как это всегда дивно, когда природа скрывает свои чудеса, свои красоты, будто таинства, потому что она необъятна, а взгляд человека узок и мелок, ничтожен перед ней; а потом вдруг неожиданно раскрывает эти чудеса, и ты, словно парящая над местностью птица, видишь то, что всегда было там, – этот дым тумана по верху бора и чащ, незаметный глазу с земли.

И так это всегда удивительно, что невольно думается о своем, о том, что волнует тебя в данный миг, и все спрашиваешь себя: что еще тебе неведомо, что еще от тебя сокрыто жизнью, что еще откроется тебе?..

Он знал, что в сравнении со многими односельчанами он был той самой парящей в лазурной выси птицей, простым деревенским мальчуганом, который с упоением учился в школе, а затем оставил работу в поле и стал уважаемым всеми участковым. Он стал человеком, которому многое открылось, тем, кто мог заглянуть за горизонт событий и увидеть то, что не видели другие, менее грамотные люди. Именно поэтому к нему часто обращались за разъяснениями и родители, и братья, и односельчане. Такие примерно мысли обычно поглощали Демида, когда он проделывал привычный путь в Климовку в предыдущие месяцы.

Сегодня же для Демида Матвеева все было иначе. Майская прохлада наполняла душу тоской, а не свежестью, упоения от красоты природы не наступало, а наоборот, самая эта красота, казалось, оттеняла его собственную печаль. Все началось несколько месяцев назад, когда его начальник предложил ему должность участкового в другой деревне, намного более удаленной от Усть-Катава, но более перспективной: это был крупный населенный пункт, там уже был устроен колхоз, в первый же год он преуспевал, и нужен был участковый. В родной же Климовке на место участкового взяли старшего из оставшихся в доме братьев Демида – Тимофея.

По долгу службы он часто встречался с председателем колхоза Игнатием Мироновичем Кошкиным и бывал в гостях в его большом доме. Там он и встретил свою погибель, выворачивающую нутро страсть и печаль… и имя ей было Настасья – старшая дочь Кошкина.

Настенька была скромной трудолюбивой девушкой, с настолько тонким станом, словно она была обделена в своей семье, где все дети были полными, круглощекими, с лоснящейся кожей. Именно эта мысль пришла в голову прозорливому Демиду, когда он увидел хрупкую девушку с белой кожей, огромными глазами под тонкими, словно нити, бровями.

Да, он оказался прав. Настя родилась еще в первом браке Кошкина, и вторая жена невзлюбила падчерицу с первых дней брака, за что получала бы время от времени взбучку, узнай вспыльчивый Игнатий Миронович о ее истинном отношении к его любимой дочери. Но Анна при нем никогда не обижала Настеньку, а сама же девушка не могла раскрыть отцу глаза на притеснения: стыдилась, все сносила, терпела, считала низостью жаловаться Игнатию Мироновичу на сварливую мачеху, которой, ей казалось, она должна была быть признательной за заботу о ней и младших детях.

Между тем родные считали Настеньку дурнушкой: не было в ней деревенской крепкой красоты. Впалые щеки, заостренный подбородок, словно обтянутые тугой кожей веки (настолько прозрачна была синеватая с голубыми прожилками кожа у больших глаз), узкие бедра – все говорило о том, что не было в ней силы, не было, казалось, даже здоровья. И это разительное несходство внешности бледной, болезненного вида девушки с буйной красотой пышных сельских девушек пленило Демида. Что-то несказанное, грустное, нежное было заключено под бархатом ее длинных ресниц, в ее по-кошачьи раскосых болотного цвета глазах.

Демид ехал по низине, по длинному лугу, где терпкий запах полыни бил в ноздри, но он не мог, как в былые годы, налить в грудь теплынь. На возделанных полях колосилась ранняя для этого года рожь. Майское разноцветье населяло поляны; горели солнечные одуванчики, качались на прохладном ветру длинные косы ковыля, мятлика, волновались пушистые колоски тимофеевки, зацвели ландыши и бузина, вот шмель опустился на лиловый венчик хохлатки, и от тяжести шерстяного тела дрожь пробежала по стеблю. Появились надоедливые и ловкие оводы и слепни – слишком рано. Из гнезд вылетели птенцы воробьев, скворцы начали носить корм птенцам. Сосны под порывами ветра словно клонились Демиду – печальному, но жесткому, непоколебимому, как камень.

Настасья, что же сделала ты с душой, зачем вывернула ее наизнанку, зачем приковала к себе давно покойное сердце? Разве не знала ты, что Демид Матвеев был женат и воспитывал троих детей, младшему из которых было всего восемь месяцев? Зачем одаривала его ласковыми взглядами, зачем заливалась румянцем, словно боялась его, при каждой встрече? Разве можно было теперь безболезненно выпутаться из этого тугого узла? Он уже принял должность в Аргаше, а Тимофей – в Климовке, воротиться, забыть было никак нельзя. Но и везти в Аргаш Ольгу с малыми детьми было бы подлостью и неминуемо привело бы к беде; да, это было именно подлостью по отношению к жене, детям – по-другому назвать это было никак нельзя.

Наконец дорога вывела его к Юрюзани – самому живописному месту на земле. Стало быть, осталось совсем недолго. Здесь скалы, прямые, цвета молодого картофеля, словно стены древних мощных крепостей, врезались в широкую реку, чистую и ровную, напоминавшую совершенную гладь зеркала, в которой запечатлелось васильковое отражение неба, ребристых малахитовых сосен, светло-зеленых берез. «Если бы на свете были такие слова, чтобы заключить в них всю эту красоту, как в терем!» – думал Демид, пораженный, будто видел долину Юрюзани в первый раз.

Поистине, неподдельное совершенство природы никогда не утомит взгляд, и всякий раз у путника, лицезреющего восхитительные пейзажи, будет перехватывать дух. Казалось, это была тайная обитель древних князей, с одной стороны укрытая обрезанными скалами, а с другой – холмами и густым бором. И широкая, безупречно чистая река пронизывала долину, подобно кристальной аорте жизни, петляя среди уральских гор. А когда из-за вязких облаков выходило клонящееся к горизонту солнце, как сияла долина, луга, как звенела от золотых бликов хрустальная Юрюзань, в которой был заключен простор бесконечного неба!

Удивительное дело: если быть на этом же самом месте днем, когда солнце высоко стоит в небе или когда прячется в тучах, то река кажется не прозрачно-голубой, а болотно-зеленой от нависших над ней сосен и берез. А теперь она, подобно зеркалу, сияла и переливалась золотом.

Демид на несколько минут остановил коня, сам не понимая зачем. Взгляд его застыл, широкоскулое лицо с густыми черными бровями над большими, глубоко посаженными глазами было напряжено. Обычно улыбчивый, с немного смешным из-за полноватых щек и длинных черных усов лицом, он преобразился и был весь серьезен. Он вбирал в себя открывшийся ему вид на изумительную низину, но и одновременно думал о своем. Солнце тихо скользило по долу, словно стелилось невидимым покровом.

Мысль Демида блуждала среди лугов, подступала к соснам, а затем опять воротилась к искрящейся реке, будто потерявший всякие ориентиры странник. Не мог он развестись, не мог бросить Ольгу, жившую на его содержании, с тремя малыми детьми! Ах, если бы только мог, если бы не было внутри стальных несгибаемых струн… вот тогда бы непременно смог! Но они были! Были врезаны в грудь ровно там, где и всегда! Рука его неосознанно потянулась под ворот расстегнутой кожаной куртки, туда, где билось сердце, и будто нащупала эти самые струны не только сквозь рубаху, но и сквозь кожу. Конь фыркнул и помотал головой; он, уставший, едва заметно переступал с копыта на копыто, и гулкий звон от ударов подков о каменную тропу нарушал тишину.

Любил ли Демид Ольгу? Нет, было бы ложью сказать себе, что он не любил ее совсем. Она была ему дорога особенным, домашним чувством, как мать его детей, как спутница жизни, как та резвая коренастая девчонка с раскосыми восточными глазами в косынке поверх длинной толстой темной косы, в которую он влюбился однажды, превратившаяся в настоящую женщину, налитую соком зрелости, с круглыми щеками и смуглыми полными плечами… Но любила ли его Ольга? В последние месяцы жена, казалось, охладела к нему: горячие объятия и жаркие поцелуи сменились усталыми поглаживаниями и едва ощутимыми прикосновениями сухих губ к его колючим щекам. Частая разлука что-то изымала из ее души, и Демид – он ощущал это, потому что умел глубоко чувствовать переживания других людей, – становился для нее обыденностью, данностью: для нее существовал собственный маленький мир, где она всегда одна с детьми, а он нужен лишь для того, чтобы привозить ей получку.

Демид ехал дальше. Тропа стала опускаться все ниже, петляя вдоль извилистого обрыва слоистой светло-коричневой скалы. Конь замедлил шаг, из-под копыт его выскальзывали камни и падали в пропасть, с глухим отзвуком ударяясь о нижние уровни скал. Впереди виднелась петля: над камнями возвышалась скалистая тонкая стена размером в три сажени, а внутри нее зияла дыра, словно она в незапамятные времена была пробита ядром. Сквозь это отверстие теперь сочился кусок неба и алые лучи солнца. Демид не был верующим, открестился от церкви, но сохранил глубокое уважение к их священнику, который остался там же, в Климовке, со своей большой работящей семьей. И этот первобытный алтарь теперь ему напомнил алтарь в часовне, и жизнерадостное лицо батюшки, окаймленное седыми волосами и длинной белой бородой, зачем-то всплыло перед глазами – само, непрошено, незвано.

Конь снова фыркнул, не понравилось ему, что Демид остановил его без дела и без цели. Да, так и есть. Все-таки он выберет Ольгу. Он выберет детей, потому что иначе не сможет жить с самим собой, не сможет волочить за собой тяжкий груз предательства. Солнечные нити, словно тронутые рукой струны, медленно двигались и переливались, лучась сквозь скалистый алтарь и взывая к Демиду, пока наконец не потонули в далеком океане горизонта. Вскоре он прибыл в Климовку.

Спустя несколько часов, когда стемнело и от солнечного диска остался лишь мерцающий вдалеке над бугристыми холмами гор голубой туман, заволоченный черным дымом курящихся облаков, Демид прошел по широкой улице и вошел в просторный дом к родителям, где в окне большой комнаты еще дрожал свет от керосиновых ламп. Родители не спали, как и не спали братья. Авдотья и Никита Матвеевы жили в просторном доме с четырьмя спальнями, но места было не так много: у них было двенадцать сыновей, двое из которых – Демид и Тимофей – отделились, остальные десять подрастали и готовились к отделению. Саша ставил сруб для себя и молодой жены, Федор только сыграл свадьбу и намеревался строить свой дом, а остальные каждый вечер после работы в поле гуляли по улице поселка со своими избранницами. И сейчас в доме были только старшие братья со своими женами.

Земля у Матвеевых была обширная даже для такого крупного семейства, но причина земельного излишества была заключена в трагедии, случившейся в Климовке десять лет назад. Все началось с того, что старший брат Никиты, Михаил Матвеев, был призван на фронт в Первую мировую войну, где от товарищей по роте, большевиков, он впервые узнал о коммунизме, своими глазами узрел, что такое измена, когда с царских заводов стали приходить бракованные снаряды, пули, автоматы, когда свои же войска после ряда успешных сражений вдруг словно нарочно уступали и проигрывали немцам, все время предательски подставляя себя под удары противника, отступая все дальше на восток и постепенно сдавая Польшу на растерзание немцам.

Редкие победы перемежались с проигрышами, командование менялось, но ситуация становилась все хуже, пока в 1917 году не началось массовое дезертирство. Именно тогда Михаил Матвеев вернулся в родную Климовку, к хозяйству, земле. Но после пережитого идеи о народной власти не покидали его, работа валилась из рук, казалось, вот сейчас все солдаты зароются в земле и снова вернется прежняя власть, в которой люди делились на сорта, в которой нищета шла рука об руку с жизнью каждого простого человека, и чуть дашь слабину – увязнешь в ней, и сразу начнется голод для всей семьи.

Поэтому, когда в конце 1917-го восстали белые банды Корнилова, Михаил с пятью молодыми, сильными, коренастыми, жизнелюбивыми сыновьями добровольно вступил в ряды Красной армии и сражался на стороне государства. Поначалу родственники и односельчане с непониманием относились к решению Михаила Матвеева. Однако последующие события Гражданской войны, когда голод, разорение, нескончаемые сражения, отчаяние и тьма захлестнули всю бескрайнюю страну с разных ее концов и неизвестно было, откуда придет погибель для России: с востока ли, запада ли, севера или юга, – заставили односельчан по-другому взглянуть на власть, которую защищали Матвеевы, и самый поступок их представился им совсем в другом свете.

Бесконечные кровопролитные бои унесли жизни многих твердых духом солдат, и с фронта вернулись только Михаил и два сына, два средних сына погибли. Но и им недолго довелось пожить в родном селе: в двадцатом году белые атаманы в ходе короткого восстания пришли в Климовку и расстреляли этих трех добряков, которых сельчане искренне уважали за их заслуги перед отечеством. Расстреляли и еще несколько бывших красноармейцев, уцелевших в жерновах братоубийственной войны, но не уцелевших при точечных мятежах белых банд.

Жена Михаила умерла спустя три года, дочери были давно замужем, потому надел Матвеевых снова был объединен и с тех пор составлял шестьдесят десятин – довольно обширные владения для крестьянского двора. Неимоверно тяжелые, голодные годы времен двух войн остались позади, хозяйство за последние десять лет поправилось и теперь было велико: одиннадцать лошадей, четыре коровы, стадо овец, свиньи, гуси, куры. Братья были тружениками, и на столе каждый день было мясо или – летом – рыба, а в амбарах всегда были в избытке рожь, немного пшеницы. И хотя приходилось продавать зерно государству по твердым закупочным ценам, не оправдывавшим ожидания Матвеевых, они не роптали, мирясь с судьбой и желая одного: мира и укрепления порядка.

Когда Демид открыл тяжелую сосновую дверь в сенцах и вошел в дом, в обеденной комнате, освещенной лампой почти до потолка, он увидел мать и отца. Маленькая полная старушка с сухими морщинами на лице, в платке, прятавшем седые поредевшие волосы, штопала чью-то рубаху; отец, крепкий, отяжелевший с годами, но еще не тучный, а бодрый и работоспособный, усердно читал газету, медленно водя пальцем по строкам, как школьник, лоб его был напряжен и весь сморщился, сам он отклонялся как можно дальше от стола из-за плохого зрения. И он, и его жена не так давно освоили грамоту, когда в школе было организовано обучение взрослых. И так это чудно и трогательно показалось Демиду: видеть, как старый отец с седой бородой, вспыльчивый, даже порой бешеный, хоть и отходчивый, настоящий крестьянин, водил толстыми мозолистыми пальцами по истрепанной газетке, читая старые новости просто для того, чтобы читать, – что сын на миг замер, наблюдая за ним.

Тут же из горниц появились крепкие невысокие старшие братья с женами: Матвеевы мужчины были сложением так похожи друг на друга, что порой сельчане путали их. Демид, обняв по очереди братьев, невесток, обняв с жаром родителей, заметил, что все они были чем-то озабочены, особенно мать, которая, казалось, присыпала лицо белилами, до того оно было противоестественно бледно. Чувствовалась в ней и какая-то слабость, подавленность, безропотность – она будто не помнила себя. Отец и братья, все теперь столпившиеся перед ним, тоже глядели на Демида встревоженно.

– Что случилось? – спросил Демид, когда они перестали обниматься, и взглядом пробежался по лицам, глядевшим на него в ожидании.

– Да что… ничего, – мать и отец переглянулись, Авдотья хотела было что-то сказать мужу, остановить его, а потом чуть махнула рукой и глубоко вздохнула: рассказывай, мол, все одно узнает! И тогда Никита продолжил: – То, что к нам приходили агитаторы. Вступать в колхоз звали. – В его взгляде сквозила едва уловимая мольба, он словно взывал к сыну, чтобы тот, как представитель власти, защитил их от напасти.

Демид смотрел на них несколько мгновений, дожидаясь каких-то других, более страшных вестей, а затем вдруг понял, что это и были те самые дурные вести, что так встревожили родных, успокоился и улыбаясь сказал:

– Ну что же, колхоз так колхоз! Сейчас везде колхозы организуют, по-другому никак.

Услышав его ответ, Авдотья, казалось, чуть успокоилась, и тогда Демид снова крепко обнял ее и рассмеялся. Все вздохнули немного с облегчением, на лицах близких заиграли вялые улыбки. Но они еще сомневались, тревога за будущее не могла отпустить их так скоро.

– Эх вы, напугали меня! Я-то думал, выселяют вас, раскулачивают за достаток ваш.

– Сплюнь! – ответил отец строго, но улыбка снова осенила его лицо.

– Так ведь, Демид, – вступилась Авдотья, – когда агитаторы пришли, так и сказали нам: раскулачивать вас не имеем права, вы, дескать, хоть крестьяне зажиточные, но трудом батраков не пользовались.

– А по-ихнему кулак – это всякий, на кого работали другие, – промолвил Федор.

– Или кто мироедом жил на селе, как наш Лапин, их выселили теперь… – добавил Саша. – Ведь по-нашему всегда было: кулак – это ростовщик. Почему раскулачивают тех, кто пользовался трудом батраков? Непонятно.

– Хорошо, что у нас своих мужиков много выросло, – сказал Никита. – Уберег Бог. А то вместе с Лапиными теперь отправились бы.

– Ну ясно, – сказал Демид. – Да и кто бы вас стал раскулачивать, когда… дядя Михаил с братьями сражались за советскую власть, да еще так погибли, как мученики. И потом, Тимофей в Климовке – участковый, ясно же, что семья честная, настоящая, советская.

– Ну что же ты стоишь, Демид, ты голодный? Давайте на стол накрывать, – Авдотья обернулась к невесткам. Женщины тут же скрылись в небольшой кухне, забегали в сени за запасами, стали готовить и накрывать стол. Они несли пироги, оставшиеся с утра, пекли блины, разливали по кружкам молоко.

– Да что вы в самом деле, будто я гость какой, – смутился Демид. – И пирогов много будет.

– Ну что ты, сынок, – отвечала Авдотья. – Ничего наготовленного нет, пироги вот только. Знала бы, что придешь, мы бы оставили тебе с ужина жареной картошки с рыбкой.

Ирина, жена Саши, принесла небольшую стопку теплых мягких масляных блинов и варенье, когда Демид и один кусок пирога не мог осилить: казалось, горло стянулось и не пропускало ни глотка. Но он с нежностью посмотрел на молодую женщину: она поправилась, юбка была поднята выше над талией, близко к груди, кожа ее лоснилась, но лицо – удивительно – оставалось неизменным, полнота совсем не портила его, и глаза ее были так же выразительны, так же светились небесным светом на светлой румяной коже, черты ее не казались забавными от полноты, в них оставалась неотъемлемая от образа Ирины женственность. Русую косу она укладывала теперь наверх, как замужняя женщина, и высокая прическа подчеркивала мягкие линии шеи и плеч.

– Все хорошеешь, Иринушка! – сказал Демид, и невестка вспыхнула от смущения. Казалось, она боялась старшего брата мужа, занимавшего должность участкового в столь крупном селе, как Аргаш. Саша усадил ее рядом с собой за стол, а Анна села на длинную лавку подле Федора. – И ты, Аннушка!

Вторая невестка напоминала ему Ольгу в юности: те же раскосые глаза, башкирская кровь, смуглая бархатная кожа, темные жесткие волосы, – только намного моложе, стройнее, чуть выше. Ему отчего-то стало больно смотреть на нее, и теперь он сам опустил глаза и смотрел на тарелку, на кусок недоеденного пирога.

– Не хочешь пирог, так ешь блины, сынок, – сказала Авдотья и пододвинула к нему варенье. – Почему ты ничего не ешь?

– Что-то не хочется.

То, что Демид хотел поведать им, он теперь не смел вымолвить. Столь дурные вести брякнуть тогда, когда они все так доверчиво, так нежно приняли его… «Нет, это подождет, – думал он, – это не так важно, как тепло родного дома, как, в конце концов, будущность всей семьи». Лицо его хотя имело выражение веселого добродушия, имело в то же время выражение врожденного благородства, словно влитого в черты Демида, и теперь лишь тихая грусть на дне зеленых спокойных глаз могла выдать его болезненные переживания; он был сильным человеком и, как и всякий человек силы, держал свои чувства в узде. Быть может, в другой день родные и заметили бы в нем его тайное переживание, но не сегодня: теперь собственное положение занимало их думы.

– Ты мне вот что скажи, Демид, – заговорил наконец отец о главном, что так тревожило его. – Ежели мы вступим в колхоз, сдадим весь инвентарь, у нас и лошадей всех заберут, ни одной не оставят? И всю скотину – коров, гусей, свиней?

– Коров оставят, одну-две. Может, больше, если братовья успеют отделиться. Свиней, птицу – все оставят. Что же до лошадей… то их не должны оставить. – Сын поднял глаза и встретил взгляд отца. Он предчувствовал эти каверзные, неприятные для родителей и для него самого вопросы, но все-таки был готов отвечать прямо, не юля.

– Стало быть, мы безлошадными останемся?

Никита и Авдотья переглянулись между собой, а затем с сыновьями. Все, казалось, растерялись.

– Не горюйте, если надо будет съездить куда в город или в районный центр, из колхоза вам лошадь выделят. А потом, это только сейчас вам нужны лошади. Через несколько лет в каждом районе будет техника, и ездить мы будем на колхозных машинах. Надо будет в город или районный центр – председатель отправит вас в город на машине.

Никита издал смешок, чуть сводя брови, а Авдотья посмотрела растерянно на мужа, а затем снова обратилась к сыну.

– Не верится что-то, – произнесла она.

– Почему не верится? – Демид не уступал. – В прошлом году советская власть начала закупать трактора из Америки, создано уже около двухсот машинно-тракторных станций.

– А ты почем знаешь? – удивился Саша.

– Я? Мне председатель колхоза в Аргаше все это рассказывает. Он ведь городской. Все знает, что в стране происходит, да и газеты читаю ведь.

– А что в ней происходит? – спросил Саша, вдруг ставший любопытным, ведь до сего дня он мало интересовался происходящим в других селах и городах, не читал газет, был занят постройкой собственного дома, мечтами о семейной жизни, но после решения вступить в колхоз вдруг понял, что жизнь кипит, бурлит, как река, не стоит на месте, – и это чувство то и дело приходило к нему сегодня, а вот теперь оно так остро перекликалось с приездом старшего брата, рассказывавшего о настоящих изменениях на Руси, как они до сих пор между собой называли Советский Союз. В вечерней тишине, в неярком свете, исходившем от керосиновых ламп и отражавшемся в ровных беленых стенах, все лица были устремлены на Демида, а он чуть потрогал смоляные усы и ответил:

– Что происходит в стране? Построен Сталинградский тракторный завод, например. Через месяц-другой выпустит первые советские трактора.

– Ишь ты! – сказав это, Авдотья всплеснула руками. – Зачем тогда американские закупаем?

– Пока закупаем, потому что раньше заводы еще только строились. Но скоро их будет все больше открываться, стало быть, постепенно и перестанем закупать все заграничное. Да что говорить, в этом году планируют закладку первой домны в Магнитогорском металлургическом заводе. Вы знали, например, что геологи нашли в нашей горе Магнитной двести пятьдесят миллионов тонн руды?

– Это ж на сколько лет хватит? – спросил отец.

– Хватит! Лет на сто, а то и больше.

– А что такое домна? – лицо Авдотьи оживилось, и она тут же свела брови, внимательно слушая сына.

– Домна-то? Это такая печь для выплавки чугуна. Вы это еще погодите, а что будет, когда электричество подведут? Когда у нас здесь в домах свет появится не от керосиновых ламп, а от лампочек в потолке.

– Да будет тебе, Демид, шутить, – сказал Никита, и Саша с Федором издали неуверенные смешки.

Им действительно слабо верилось, что отсталая, начисто ограбленная захватчиками десять лет назад Русь могла подняться с колен и начать что-то созидать и строить. Аграрная страна взяла курс на индустриализацию, как писали в газетах. Было ли это возможно? Заметки о строящихся где-то крупных заводах казались небылицами. Была ли индустриализация достижимой целью или лишь наивной мечтой, призванной усыпить бдительность людей? На своем веку они многое пережили, но не видели еще такого, чтобы действия властей совершались во благо народа.

– А что смешного? Мне председатель сказал, что Челябинскую гидроэлектростанцию вот-вот запустят! Все, что пишут в газетах, – все правда. А сколько еще таких станций мы откроем! Мы проведем электричество в каждый город, каждый поселок, каждую деревню.

– Да будет тебе, Демид, – сказав это, Никита махнул рукой, – сколько эту твою станцию строили? Так то – Челяба! Сколько еще городов впереди, пока до деревень очередь дойдет, нас уж и на свете не будет.

– А я говорю, и у нас будет свет, – Демид улыбнулся. – В строительстве такой небольшой гидроэлектростанции нет ничего сложного: нескольким колхозам объединиться и построить на реке станцию. А польза будет сразу всем. «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны», – как завещал нам товарищ Ленин. А Сталин все эти идеи воплотит в жизнь, непременно воплотит.

Все дружно покачали головой, словно сговорившись, а Ирина и Анна с непониманием уставились на Демида, не зная, можно ли было ему верить, или он рассказывал что-то сказочное, что красиво звучало лишь оттого, что он сам страстно хотел в это верить. По лицам мужей и свекра молодым женщинам было неясно, как воспринимать слова Демида.

– Ну, если так будет, то мы будем только рады.

– А что, – вдруг Авдотья перебила мужа и заговорила совсем о другом, будто ее все это время волновало что-то иное, но разговор к этому никак не подходил, потому она решила высказать все, прервав нить обсуждения. – Знать, советская власть – хорошая власть? Не будет нас обманывать? Как ты думаешь, Демид? Ты у нас самый образованный.

Отец, услышав вопрос, засмеялся, невестки заулыбались и сразу потупили взоры, успев, однако, переглянуться и обменяться взглядами.

– Что ты, мать, такие вопросы задавать, – сказал Никита. – Разве же сейчас ясно что? Поживем – увидим, как проявит себя эта власть.

– Да нет, сейчас как раз и ясно, – перебил его Демид с нетерпением. Он торопился убедить близких в том, во что свято верил сам. Ему казалось, что если они не согласятся с ним и не уверуют в то, во что верил он, то жизнь как будто будет не полна, а сам он – неполноценен. – Сейчас, когда то, что товарищ Сталин заявлял, стало исполняться… когда он обещал развернуть стройку по всей стране… и развернул… Мы видим, что первая пятилетка – это не сон, не мираж. Электростанции и заводы вступают в эксплуатацию по всей стране… – От волнения голос его прерывался. – А ведь прошло только два года из пяти! И только подумайте, какой у нас был богатый край испокон веков: каменный уголь, антрацит, бурый уголь, горючий сланец – сколько топлива! И ведь там, в Москве, все это поняли, изучили, прислали сюда геологов, комиссию… еще несколько лет назад… товарищ Сталин использует ресурсы всей нашей необъятной родины для того, чтобы преодолеть отставание Советского Союза. Но главное сейчас – электрификация края.

– Демид, а зачем электричество нужно? – спросила вдруг молчавшая все это время Ирина. – Чтобы свет был не от керосиновой лампы, а из потолка? А оно надо нам? И без этого жили – не тужили.

– И для этого тоже, – ответил Демид, улыбаясь ей, как ребенку, без тени заносчивости, – но главное, электричество нужно для заводов. Понимаете, предприятия черной металлургии, цветной металлургии, химической промышленности, машиностроения… В общем, все заводы будут иметь электрические приводы, будут работать на электричестве. Когда так будет, мы догоним и даже перегоним Англию и Америку.

– Да будет тебе, сын, – сказал отец, – для этого ведь ученых сколько надо, а у нас вот в деревнях и даже городах сколько еще неграмотных.

– Будут и ученые! Знаете ли вы, что вот только что в Челябинске открыл свои двери Уральский институт индустриального земледелия? У нас на Урале будут свои собственные инженеры, свои мастера. И как после этого я должен относиться к советской власти? Могу я сказать, что это плохая власть? Какая же это плохая власть, если это – власть народа, которая все делает для людей? Что говорить? Не слова важны, а дела, а дел так много, что и не пересчитать… Вот еще пример. В этом году было подписано положение о пенсиях. Да, пока только для рабочих самых вредных отраслей: горной, металлической… еще какой?.. А, вспомнил, химической, кажется, и нескольких других… Для рабочих железнодорожного и водного транспорта…

Теперь будут и пенсии по инвалидности, по случаю потери кормильца, даже пособия по безработице. Разве это было все при царской власти?

В досоветские времена, если рабочий получал травмы на производстве, если он оставался без заработка, в ответе был только он, семья влачила жалкое существование, побираться приходилось… И уж тем более о пенсиях по старости и мечтать нельзя было! А ведь через несколько лет пенсии введут для всех категорий работников, хоть для рабочих, хоть для крестьян.

Говоря это и не встречая сопротивления, Демид распалялся все больше, едва успевал дышать, грудь неровно вздымалась от нехватки воздуха, он был ведом идеей, не так давно укоренившейся в нем, но с каждым днем укреплявшейся все больше. Он был похож на человека, долгие годы прожившего в духоте и полумраке, но в последний год выбравшегося из неволи и не успевшего еще до конца надышаться. Знания о происходящей в стране грандиозной стройке кружили голову, заслоняя личную катастрофу. Ему даже самому в эту минуту стало удивительно, как он мог быть таким бесчувственным, как мог забыть, что вся его жизнь перевернулась, что там плачут и горюют другие люди, а он здесь улыбается и с радостью рассказывает о счастливом будущем. Какое странное существо – человек! Сколь много он может вместить в себя: и темную бездну, и небесный полет – одновременно.

– Нет больше эксплуататоров и эксплуатируемых, каждый может учиться, каждый может работать, что мужчина, что женщина, – на этих словах Демида Ирина и Анна вспыхнули. – Все люди вольны, все люди равны, будь они детьми крестьян, рабочих или интеллигентов… Так и должно быть, это главная истина на земле, всеми давно забытая. Только представьте: в первобытном общинном строе не было деления на сословия и классы, были старейшины, и все. Все были едины! Но только подумать, во что превратился мир за каких-то несколько тысяч лет! Рабство, рабство, извечное рабство, мир был немыслим без эксплуатации одних людей другими. Если на Западе рабство отменяли, значит, оно появлялось где-то еще: в Африке, Америке, Индии, Китае… Империализм не знал другого способа существовать, он не мог заставить людей равно распределять ресурсы… не мог избавиться от богоподобных узурпаторов, забиравших себе все, а рабам – ничего. Вот почему капитализм и империализм – это совершенное зло, которому нет и не может быть оправдания, а коммунизм – это свет, влекущий за собой любого, в ком есть душа и сострадание к ближнему, это вечное движение к справедливости на земле. Это и есть истинный смысл жизни любого человека, в котором бьется настоящее, а не искусственное сердце.

Все долго молчали. Отец и мать пристально глядели на Демида, а Анна и Ирина смотрели на него с каким-то странным испугом, словно речь его не могла дойти до их ума, и то и дело в смущении опускали взор. Но слова Демида тронули Авдотью и Никиту, им обоим одновременно казалось, что они дожили до тех времен, когда старший сын стал умнее их и мог поучать их, и это было странно: дико было чувствовать себя не мудрее собственного отпрыска. Они уже давно замечали это за собой, за Демидом и Тимофеем, больше за Демидом: не то чтобы пренебрежение, но тихое несогласие с ними, со всем старым укладом, – замечали его безоговорочную веру в новые веяние, новые течения. Он был так похож на старшего брата Никиты – Михаила! И тот увлекся когда-то большевизмом и сгорел в испепеляющем огне Гражданской войны, прибрав с собой и всех сыновей.

– Видимо, – сказал наконец отец, – на роду у Матвеевых было написано влиться в новый строй и поддержать его. Так завещал нам наш покойничек Михаил. Значит, надо вступать в колхоз. Будем работать – чать не пропадем.

Уходил от них Демид уже поздно вечером, в непроглядный мрак улицы; ни в одной из спален далеко отстоящих друг от друга изб, венчающих холмы, не горел свет, деревня скрылась в черноте ночи, и лишь серые линии дощатых заборов чуть светились в беспросветной тьме, как спящие крепостные стены. Глаза долго привыкали к темноте, и он брел на ощупь, изредка спотыкаясь, когда дорога начинала резко уходить вниз или вверх по холмам. Демид так и не поведал родителям о том страшном, что произошло у него сегодня дома: возвышенные речи о великом и масштабном мешали опуститься до бытового и будничного, хотя это будничное и знаменовало крушение всей его прежней жизни. Как волевой человек, Демид должен был вынести все на себе, не вовлекая в свое несчастье старую мать и отца. Он все вынесет и будет надеяться, что та, кого избрало его взбунтовавшееся и вдруг помолодевшее сердце, поддержит его. Да, это был единственный путь, единственно верный путь.