О причинах вражды Иванова с Набоковым известно достаточно. Иногда кажется, что даже слишком. Началом конфликта выступает рецензия Набокова в «Руле» от 30 октября 1929 года на роман Одоевцевой «Изольда»:

«Главные действующие лица этого романа: Лиза, брат ее Николай, их мать, двое материнских любовников (еврей Рохлин, по прозванию Кролик, и Борис) и двое Лизиных поклонников (англичанин Кромуэль и Андрей). Лизе четырнадцать лет, Андрею шестнадцать, Николаю, по-видимому, столько же, да и Кромуэлю не больше, так как он еще учится в среднеучебном заведении Итоне…»

Далее рецензент пересказывает содержание, делая особый упор на то, что Одоевцева мало разбирается в особенностях обучения в Итоне:

«Все это написано, как говорится, “сухо”, – что почему- то считается большим достоинством, – и “короткими фразами” – тоже, говорят, достоинство. Да, я еще забыл сказать, что Лиза учится в парижском лицее, где у нее есть подруга Жаклин, которая наивно рассказывает о лунных ночах и лесбийских ласках. Этот легкий налет стилизованного любострастия (очень много о Лизиных коленках) и некоторая “мистика” (сны об ангелах и пр.) усугубляют общее неприятное впечатление от книги. И как странно герои говорят: “Лиза, ведь у тебя может родиться ребенок. Подумай, Лиза, ребенок, твой и мой. Ты обещай мне, обещай ничего не делать. Пусть он родится. Ты будешь смотреть ему в глаза и вспоминать меня. Наш ребенок”».

Однако рецензий явно недостаточно. Набоков пытается разобраться в парижских слухах, доносящихся до Праги и Берлина. Из письма к жене от 23 мая 1930 года:

«Вчера был Изгоев – приехавший из Парижа, – говорил то же самое, что Ника. Иванов живет с Зинаидой».

Сами русские парижане к подобным сплетням относились со сдержанным одобрением. Из воспоминаний Яновского:

«Милейшая Марья Ивановна, жена Ставрова, любила повторять:

– Вот говорят, что на Монпарнасе происходят оргии, – тут она презабавно кривлялась, подражая воображаемым сплетникам. – Ну, переспят друг с другом, подумаешь, оргии!

И действительно, ничего противоестественного на Монпарнасе не происходило, жизнь протекала на редкость размеренная и высоконравственная, по местным понятиям».

Мастер-класс по сплетням Набокову нужно было брать у тех же русских парижан. Яновский вспоминает слухи по поводу непростой или слишком простой, тут как посмотреть, сексуальной жизни Мережковских:

«Злобин, петербургский недоучившийся мальчик, друг Иванова, левша с мистическими склонностями, заменил Философова в хозяйстве Мережковских. На мои недоумевающие вопросы Фельзен добродушно отвечал:

– Мне сообщали осведомленные люди, что у Зинаиды Николаевны какой-то анатомический дефект…

И, снисходительно посмеиваясь, добавлял:

– Говорят, что Дмитрий Сергеевич любит подсматривать в щелочку».

Сплетня должна содержать в себе «завязь» истины, иначе она превращается в досужий вымысел, который можно клонировать до бесконечности. Известно, что в начале двадцатых годов Бунин страдал от приступов геморроя. Не чурался он поговорить об этом как с близкими ему людьми, так и со случайными собеседниками. Александр Иванович Куприн живо обыграл ситуацию. В конце августа 1925 года он пишет Борису Лазаревскому:

«Академик опять с геморроем. И поделом: не предавайся пассивной педерастии, предпочитай активную. Он на меня столько заочно налгал, что я этот слух хочу широко пустить в оборот».

В оборот, конечно, ничего не было пущено, так как Куприн прекрасно понимал нежизнеспособность выдумки. Впрочем, иногда слухи оказывались правдой. Вот отрывок из дневника Ладинского от 25 апреля 1932 года:

«Сенсация в литературном мире: Ходасевич и Берберова разошлись. Кажется, никаких романов, а просто решили по-дружески расстаться. На Монпарнасе болтают, что она лезбиянка».

Следует отдать должное осведомленности монпарнасских аналитиков. Во время войны у Берберовой начался продолжавшийся много лет роман с французской художницей Миной Журно.

Подобная прозорливость случалась нечасто.

«Никого еще не видала, но сплетни лезут через все щели: Алексинский бросил свою Татьяну. Татьяна выходит замуж за Алехина, которого бросила жена, которая выходит не знаю за кого, но выходит. Лабинский бросил Преображенскую и женился на сестре Евреиновой, ученице Преображенской».

Это из письма Тэффи Вере Буниной, написанного в начале октября 1929 года. Защищая честное писательское имя Надежды Александровны, следует оговориться, что приведенный пример – скорее исключение из правил, чем авторская практика. Тэффи умела и любила развлечь своих корреспондентов как метким замечанием, так и полезными новостями из мира русской литературы в изгнании.

К борьбе с семьей литературных недоброжелателей Набоков отнесся со всей серьезностью, делая упор на жжение глаголом, хотя, по свидетельству жены, поначалу собирался вызвать Иванова на дуэль. Учитывая, что Иванов и Набоков жили в разных странах, намерение было изначально неисполнимо. Но, как отмечает Николай Мельников:

«Нет, вызов был принят. Только вот борьбу Набоков перенес в иную, литературную сферу. Отбивая наскоки Георгия Иванова и его союзников, он вел ее чисто художественными, литературными средствами, очень редко опускаясь до журнальной полемики».

Осенью 1932 году Набоков сообщает в письме к жене о несомненном тактическом успехе. При встрече Берберова обрадовала его:

«Сказала, что моя эпиграмма на Иванова вписана в особый альбом группой “Перекрестка”».

Саму эпиграмму автор «Лолиты» написал весной 1931 года и пытался раскрутить ее, рассылая знакомым: Глебу Струве и Илье Фондаминскому. Из письма Струве от 7 июня 1931 года:

«Пользуюсь случаем, чтобы препроводить Вам эпиграмму, которую держать втайне нет нужды».

Кроме того, он собственноручно записал ее в альбом Ходасевича. Нельзя сказать, что рифмованный удар по недругу бьет наповал. Написана эпиграмма в «английском стиле» – вяло и как-то «в лобовую» для изысканного стилиста:

Владислав Ходасевич активно поддерживал Набокова. Причины были не только эстетические, но и «политические», имеющие отношение к эмигрантским раскладам. Порою в письмах Ходасевич жаловался на то, что «Сирин ему надоел». Поддержка Ходасевичем Набокова – отдельная операция войны против Иванова. Часть современников и мемуаристов указывает на то, что начало конфликта кроется в некорректном поведении самого Ходасевича. Юрий Терапиано в статье «Об одной литературной войне» рассказывает:

«Не учтя того, что сотруднику “Последних Новостей”, идейно враждовавших с “Возрождением”, бесполезно обращаться в издательство “Возрождения” с предложением рукописи, Георгий Иванов попросил В. Ходасевича позондировать почву – как будто от себя и очень секретно, не согласится ли издательство “Возрождение” выпустить книгу его воспоминаний “Петербургские зимы”?

Ответ был дан немедленно – в очень обидной для Георгия Иванова форме. В редакцию “Последних Новостей” пришла на его имя открытка с извещением, что его предложение издать книгу не может быть принято.

Открытку, конечно, прочли в редакции “Последних Новостей” и у всех создалось впечатление, что сам Георгий Иванов ходил в издательство “Возрождение” и просил издать его книгу.

Георгий Иванов пришел в ярость и решил отплатить».

Из письма Ходасевича Ирецкому (Виктору Гликману) от 26 июля 1930 года:

«Кстати. Вступаясь за Сирина, я, конечно, сделал лишь то, что сделал бы на моем месте всякий порядочный человек, находящийся в курсе дела. Вы и представить себе не можете всю мерзость, которую развела здесь Ивановская шайка. Надо принять во внимание, что литература у нас в руках политиков. Об Иванове, Одоевцевой, Адамовиче они до 1923 года не слыхали. В то время старик Винавер носился с идеей газеты, которая служила бы Звеном между старой рус<ской> литературой и будущей, – эдаким хранилищем заветов. Когда наша честная компания здесь появилась, старик вообразил, что перед ним – “честная, отзывчивая молодежь“, “племя младое”, – по идейным причинам покинувшее сов<етскую> Россию. Они же все напирали на дружбу свою с Гумилевым. Выходило, что и Жоржики чуть не погибли за родину. И вот Одоевцева и Ко стали поддерживать священный пламень, возжженный Радищевым… Сперва вели себя смирно, потом обнаглели, да и природа взяла свое. Словом, только в нынешнем году, после слишком скандальных проделок, после того, как один новый член ихней организации (Фельзен) побывал под уголовным судом (биржа), после того, к<а>к из-за туалетов Одоевцевой некий эсер растратил сто тысяч в общественных организациях, после истории с Сириным – и т. д., начали понимать и верить, что это за публика. (Числится за нею и еще многое, до оплаченных деньгами рецензий включительно). В один прекрасный (или не прекрасный) день может статься, что придется все выводить на чистую воду, если не в печати, то все же более или менее открыто. Придется, для характеристики, коснуться и прошлого. Не поможет ли мне Ваша память? Кажется, ведь Вы были членом правления Союза Писателей 13 зимой 21–22 года, когда – помните? – Союз разбирал “дело” Г. Иванова и Оцупа? Помните ли, что угол<овный> суд приговорил их к тюрьме за то, что они обобрали какого-то спекулянта, давшего им денег и вещей на устройство буфета при Доме Поэтов (в доме Мурузи)? Сов<етский> суд вступился за буржуя-спекулянта! Но (о, сов<етское> право!) они “обжаловали” приговор суда… в Союзе Писателей, и Союз, чтобы не позорить себя в их лице, признал, что они не виновны. Их даже освободили от наказания (о, советские законы!). Так вот, не припомните ли в точности то, что у меня вылетело из памяти: 1) на какой срок они были приговорены; 2) как фамилия их жертвы; 3) были ли Вы тогда в Правлении Союза и знали ли об этой истории, о кот<орой>, впрочем, писано было в “Красной газете”. На всякий случай хотел бы я получить от Вас эти сведения, хотя вообще я об этом до сих пор молчал и собираюсь молчать. Черкните, пожалуйста, – очень обяжете. Помочь Вам припомнить это мог бы Волковыский, которому, пожалуйста, поклонитесь от меня, если с ним видаетесь».

Как видим, «Защита Сирина» строится не на принятии его текстов, а на основе острой неприязни к Иванову, Адамовичу и их окружению. Как я уже говорил, во Франции Ходасевич оказался в положении «двойного эмигранта». На официальный статус апатрида накладывалось специфическое положение внутри эмигрантского сообщества. После переезда во Францию в 1925 году, Ходасевич пытался закрепиться в респектабельных эмигрантских изданиях. К ним относились, в первую очередь, «Последние новости». Начавшееся сотрудничество очень быстро закончилось. Берберова в мемуарах вспоминает:

«Милюков сказал ему однажды (когда он краткое время пытался работать в его газете “Последние новости”), что он газете совершенно не нужен».

С начала 1927 года и до самой смерти Ходасевич проработал в «Возрождении» – издании, которое ему было абсолютно чуждо. Прежде всего политически. Ходасевич как-то странно сочетал консерватизм в литературных взглядах с левизной своих политических воззрений. Напомню об известной статье «Декольтированная лошадь», написанной в 1927 году:

«Представьте себе лошадь, изображающую старую англичанку. В дамской шляпке, с цветами и перьями, в розовом платье, с короткими рукавами и с розовым рюшем вокруг гигантского вороного декольте, она ходит на задних ногах, нелепо вытягивая бесконечную шею и скаля желтые зубы.

Такую лошадь я видел в цирке осенью 1912 года. Вероятно, я вскоре забыл бы ее, если бы несколько дней спустя, придя в Общество свободной эстетики, не увидел там огромного юношу с лошадиными челюстями, в черной рубахе, расстегнутой чуть ли не до пояса и обнажавшей гигантское лошадиное декольте. Каюсь: прозвище “декольтированная лошадь” надолго с того вечера утвердилось за юношей… А юноша этот был Владимир Маяковский. Это было его первое появление в литературной среде или одно из первых. С тех пор лошадиной поступью прошел он по русской литературе – и ныне, сдается мне, стоит уже при конце своего пути. Пятнадцать лет – лошадиный век».

Показательно, что «Декольтированную лошадь» с небольшими изменениями критик перепечатывает в газете в апреле 1930 года, когда, согласно его точному литературно-ветеринарному диагнозу, закончился «лошадиный век» Маяковского. Одно из немногих пророчеств Ходасевича, которое сбылось. Его расхождения с советской властью начались во многом после объявления НЭПа, который он считал наступлением буржуазии. До этого Ходасевич не скрывал своей симпатии к новой власти. Из письма поэта к Борису Садовскому:

«Быть большевиком не плохо и не стыдно. Говорю прямо: многое в большевизме мне глубоко по сердцу. Но Вы знаете, что раньше я большевиком не был, да и ни к какой политической партии не принадлежал. Как же Вы могли предположить, что я, не разделявший гонений и преследований, некогда выпавших на долю большевиков, – могу примазаться к ним теперь, когда это не только безопасно, но иногда, увы, даже выгодно? Неужели Вы не предполагали, что говоря Вам о сочувствии большевизму, я никогда не скажу этого ни одному из власть имущих. Ведь это было бы лакейство, и я полагаю, что Вы не сочтете меня на это способным».

Ходасевич желал быть чистым «идейным» сторонником большевиков. С этой позиции он критиковал Валерия Брюсова, бывшего монархиста, записавшегося в коммунисты. Власть оценила искренность Владислава Фелициановича. В Москве он занимал неплохую должность начальника Российской книжной палаты. Берберова пыталась задним числом объяснить их совместный отъезд из России как бегство, спасение от неминуемых репрессий:

«Он, вероятно, был бы выслан в конце лета 1922 года в Берлин, вместе с группой Бердяева, Кусковой, Евреинова, профессоров: его имя, как мы узнали позже, было в списке высылаемых. Я, само собою разумеется, осталась бы в Петербурге. Сделав свой выбор за себя и меня, он сделал так, что мы оказались вместе и уцелели, то есть уцелели от террора тридцатых годов, в котором почти наверное погибли бы оба. Мой выбор был он, и мое решение было идти за ним. Можно сказать теперь, что мы спасли друг друга».

Кстати, режиссер и драматург Николай Николаевич Евреинов выехал из советской России абсолютно добровольно, в никаких списках принудительно высылаемых он не значился, а сам попросил включить его в число пассажиров парохода «Preussen». Нет никаких списков и с именем Ходасевича.

«Возрождение» относилось к самому правому из крупных изданий и всерьез рассматривало шансы на реставрацию монархии в России. В газету Ходасевич попал случайно. Валерий Шубинский – биограф поэта – в качестве одной из версий появление Ходасевича в «Возрождении» объясняет этническим фактором. Владелец издания – Абрам Осипович Гукасов (Гукасянц) не мог не знать об армянских корнях Нины Берберовой. То, что Ходасевич так долго проработал в газете, объясняется не столько его осторожностью, сколько тем, что «Возрождение» – издание прежде всего политическое. Литературно-критическая часть, в которой десять лет проработал Ходасевич, просто по определению должна была быть в солидной, респектабельной газете.

Гукасов – известный англофил – считал образцом правильной прессы «Times» или «The Daily Telegraph», умело сочетавших серьезность с доступностью. К моменту прихода Ходасевича в газету, издание стояло на пороге кризиса. Гукасова не устраивала редакционная политика Петра Бернгардовича Струве. Именно Струве – бывший легальный марксист, близко знавший Ленина, – возглавил газету весной 1925 года в момент ее основания. Гукасову, несмотря на его тягу к солидности, не нравилось в деятельности главного редактора то, что Струве сверх меры «интеллектуализировал» газету. Передовицы главного редактора были написаны длинно, умно, обстоятельно, но явно абстрактно для целевой аудитории «Возрождения». Ричард Пайпс – автор политической биографии Струве, говоря о стилистике его газетных текстов, вежливо отмечает, что они написаны «довольно архаичным языком», который более соответствует публицистике Ивана Аксакова. Страницы «Возрождения» заполнялись бесконечными теоретическими дискуссиями, в которых участвовал, например, хорошо нам знакомый профессор Иван Ильин. Лев Любимов в своей подцензурной советской книге воспоминаний достаточно точен в деталях:

«Редактор и издатель друг друга терпеть не могли, потому что каждый хотел распоряжаться в газете полновластно. Еще более сгорбленный, чем в те времена, когда я его видел в Софии, но такой же нарочито важный, к себе непомерно почтительный, Струве грузно усаживался за редакторский стол, неистовой своей бородой покрывая все, что лежало в непосредственной к нему близости, и принимался за передовую. “Опять поспорю с Лениным”, – говорил он, поблескивая глазами. Но его передовые были отменно длинны и, хотя авторитетны по тону, крайне бесцветны по содержанию. Никакого спора у Петра Бернгардовича Струве не получалось. Он славил консерватизм с важностью действительного тайного советника, укорял мимоходом Витте или Столыпина за какой-нибудь промах да бранил назидательно все того же Милюкова или Керенского. Во всей газете Струве интересовался только своей передовой».

Можно понять претензии Абрама Осиповича, вкладывавшего в газету примерно четыреста тысяч франков в год, к бывшему легальному марксисту. Тираж газеты падал, а расходы росли. Гукасов пытался оптимизировать расходы. Самому Струве в начале работы положили жалованье в три тысячи франков в месяц, которое постепенно, но методично урезалось. Чтобы главному редактору не было обидно, подобное же проделали с заработной платой других сотрудников «Возрождения». Благодарные и остроумные журналисты в ответ окрестили Гукасова Сократом. Издатель постоянно изыскивал возможности оптимизировать расходы. Зачастую это делалось даже в отношении признанных авторов – любимцев читателей «Возрождения». Одной из жертв рачительного Абрама Осиповича стала Тэффи. Сама Надежда Александровна рассказала об одном из приемов Гукасова в письме к Амфитеатрову в 1936 году:

«Теперь неприятная история с “Возрождением”. Гукасов, уезжая, буркнул секретарю, чтобы меня печатали через номер. <…> Затем притяну к ответу и буду судиться. 12 лет без единого пропуска. Гукасов хитрит. Он всех снижает в смысле заработка, для того чтоб, закрыв газету, уплатить ликвидационные по последнему расчету».

Оптимистка Тэффи вынуждена признать, что борьбу с поборником экономии она вероятно проиграет:

«С Гукасовым у меня переписка под наблюдением адвоката. Боюсь, что ликвидационные получить не удастся».

Зачастую авторы и сотрудники «Возрождения» уходили в либеральные «Последние новости». Там после процедуры очищения их допускали к культурным, интеллигентным читателям. Гукасов требовал от сотрудников газеты при минимуме вложений стремиться к максимальному результату. Нужно было как-то или кем-то «оживить» издание, привлечь внимание читателя. «Возмутитель спокойствия» был вскоре найден. Им стал человек, которого Ходасевич прекрасно знал в «прошлой жизни».

Речь идет о Сергее Алексеевиче Соколове, выступавшем в печати под именем Сергей Кречетов. Выходец из круга московских символистов до революции руководил издательством «Гриф» и одноименным альманахом. Именно в «Грифе» и вышла в 1908 году первая поэтическая книга Ходасевича «Молодость», так что формально Соколова-Кречетова можно назвать литературным крестным отцом поэта.

В эмиграции Соколов-Кречетов основал «Братство Русской Правды» – организацию, ставшую на путь силового свержения власти большевиков (по крайней мере, так заявлялось). Политическая программа движения состояла из крайнего антикоммунизма, умеренного антисемитизма и концепции народной монархии. Недостаток военного и политического опыта у Соколова- Кречетова компенсировался его литературными и издательскими навыками. Для большей части русской эмиграции «Братство Русской Правды» представлялось максимально законспирированной организацией, ведущей отчаянную борьбу с большевизмом на территории СССР. Подчеркнуто романтический антураж придавал «Братству» особый колорит: члены организации именовались братьями, вместо фамилий использовались порядковые номера, место пребывания и состав Верховного Круга держались в строжайшем секрете. Для себя Соколов-Кречетов выбрал звучный и достаточно прозрачный псевдоним Фор Эвер.

Подтверждением же борьбы служили «отчеты», помещаемые в газете «Русская Правда», рисовавшие впечатляющую картину полномасштабной партизанской войны. Согласно этим отчетам, братские дружины, обозначаемые номерами, убивали представителей советской и партийной власти, уничтожали крупные отряды ГПУ, захватывали отдельные населенные пункты. В издании постоянно публиковались призывы в псевдонародном стиле к актам индивидуального террора, что также должно было ослабить советскую власть: «Бей комиссаров и комиссарчиков. Чем крупнее красная птица, тем лучше. Помни братский завет: “Бей змею в голову”. Но помни и другой братский завет: “Бей змею, да не пропускай и змеенышей”». Явно недюжинный литературный темперамент и неплохое знание приключенческой литературы (Майн Рид, Буссенар) толкают Соколова-Кречетова на любопытный практический совет по борьбе с коммунистами:

«Сделай лук потуже, а к нему стрелы с наконечниками из разогнутого рыболовного крючка. Смажь наконечник стрихнином либо салом с тараканьим ядом. Подстреливай в сумерках из-за угла коммунистов».

Отчеты «Братства» публиковались и в некоторых правых монархических изданиях, таких, например, как «Часовой». Летом 1927 года «Возрождение» напечатало текст «Атаман Кречет. Там, где еще бьются. Из записной книжки повстанческого атамана». Начинается повествование весьма драматично:

«Я, бывший офицер Смоленского Уланского Императора Александра III полка, кого партизаны, которых я веду, и красные, против которых я бьюсь, знают под именем “атамана Кречета”, посылаю через верные дружеские руки эти записки, чтобы отдать их в печать. Это отрывки из моих партизанских воспоминаний. Зимними вечерами, сидя в моем тайном убежище, я извлек эти образы недавнего прошлого из моей записной книжки и постарался, как мог, передать на бумаге то пережитое, что глядело на меня сквозь короткие и сухие, карандашом набросанные строчки. Дальше писать мне некогда. Пришло тепло. Леса оделись листвою, и я ухожу вновь в наше зеленое царство, где ждут меня те, с которыми рядом буду продолжать святую борьбу за Россию».

Атаман Кречет вспоминает соратников по борьбе, павших в неравном бою:

«В памяти встал капитан Георгий Кривошеин, который, по распоряжению главного штаба Зеленого Дуба, был военкомом в Минске и своей самоотверженной работой помогал уничтожению врагов святого креста, но, опознанный, был зверски замучен красными.

Да разве он один был такой?

А партизан Григорий Демиденок, который, чтобы под пытками не выдать своих, немецким штыком отрезал себе язык и бросил его в лицо допрашивавшему его комиссару Минской Ч. К.?

А подпоручик Янковский, окруженный с кучкой своих партизан со всех сторон красными, который, чувствуя, что силы его слабеют от бесчисленных ран, приказал своему любимцу, партизану Николаю Шишкевичу, пристрелить его, чтобы не достаться врагу живым? А тот же Шишкевич, который исполнил просьбу своего начальника и тут же последовал его примеру?

Сколько было героев!»

Следует обратить внимание на то, что параллель между именем партизанского вожака и литературным псевдонимом Соколова явно неслучайна. Многие могли предположить, что подобным образом Сергей Алексеевич рассказывает о своих подвигах. Без сомнения, ориентир для Фор Эвера – судьба Гумилева. Полагаю, что сам автор был готов героически отрезать немецким штыком собственный язык и атаковать на горящем аэроплане штаб красных. То, что Соколов со своими сочинениями смог прорваться на страницы «Возрождения», свидетельствовало о политической смерти русской эмиграции. Надеяться было уже не на что.

Первая часть записок атамана Кречета вышла 31 июля, вторая – 8 августа 1927 года. 18 августа Гукасов уволил Струве. Незадолго до свержения Струве издатель внедрил в редакцию своего человека – журналиста Юлия Федоровича Семёнова, которого поставил во главе литературного отдела. Семёнов и был назначен на пост главного редактора. Струве заранее морально и политически подготовился к возможному уходу из «Возрождения». Он составил досье, в котором с присущим ему педантизмом привел список того, что во все времена у нас называют преступлениями правящего режима. Текст Струве разослал своим реальным и потенциальным сторонникам, рассчитывая на широкое вовлеченное внимание публики, то есть скандал.

После ухода Петра Бернгардовича на страницах «Возрождения» начинают густо мелькать имена симпатизантов «Братства», отстаивающих подлинность записок атамана Кречета и его товарищей. Среди них особенно выделялся прозаик, журналист и даже в чем-то революционер Александр Валентинович Амфитеатров. Когда-то в годы Первой русской революции Александр Валентинович, как и Бальмонт, также находился в политической эмиграции. В Италии, согласно его же свидетельству:

«Славил террор и террористов, издавал непримиримо бунтарский журнал “Красное знамя”, воспевал в прозе Марусю Спиридонову, а в стихах “народолюбца” Стеньку Разина, презирал “куцую конституцию” и компромиссы Государственной думы».

Во второй эмиграции опять-таки оказавшегося на Апеннинах Амфитеатрова политически резко повело вправо, куда дальше по сравнению с Константином Дмитриевичем Бальмонтом. 9 сентября из своей глуши (Лигурия) он обращается с пламенным (иначе автор не умел) призывом к читателям «Возрождения». «Братству» срочно нужны медикаменты и перевязочные средства, что неудивительно, учитывая накал и размах вооруженной борьбы. Из сухой хроники боевых действий в изложении Амфитеатрова:

«5–8 июля. У Крайска пойман в волчью яму автомобиль с чекистами. Трехдневная перестрелка с высланным из Минска конным отрядом ГПУ. Дружина, без потерь, отбивает атаку красных и благополучно отходит в леса Борисовского уезда.

10 июля. Неудачная попытка освободить из Борисовского ГПУ пленных “братьев”: подполковника Николая Седлецкого, Лаврентия Рутковского и Николая Сергеева. 12-го пленники расстреляны во дворе ГПУ (после тяжких пыток). 15-го июля трое чекистов-палачей захвачены дружиною в окрестностях Борисова и повешены с надписанием: кем и за что.

17 июля. Разгром дружиною атамана Клима отряда Слуцкого ГПУ. Командир чекистов, Грюнберг, повешен.

18 июля. Разгром Звенигородского ГПУ. Перебито 25 чекистов и коммунистов. В дружине 3 убитых, 8 раненых.

22 июля. Разгром при дер. Куповичи красного карательного отряда. Потеряв 10 убитых, красные разбежались, побросав винтовки. В дружине два легкораненых.

24 июля. Командированными добровольцами из “братьев” взорвано в Петрограде партийное собрание РКП. Около 100 коммунистов погибло.

1 августа. Ночной налет атамана Клима на местечко Койданы. Разоружен красный гарнизон (батальон 39 пех. сов. полка), захвачены все вооружения и боевые запасы. Политком батальона Коралов и его заместитель Максимовский расстреляны. Председатель ГПУ, Зейдович, успел скрыться».

25 октября к читателям «Возрождения» обратился главный редактор. Семёнов писал:

«Всякая организация активной борьбы вызывает у нас сочувствие, даже если мы допустим себе, что она в десять, в двадцать раз преувеличивает свое значение. С нас довольно одной десятой и одной двадцатой описываемых ею действий, раз мы уверены, что действия были. Таково, между прочим, наше отношение и к партизанской работе, одним из руководителей которой является тот человек, которого в эмиграции именуют атаманом Кречетом. Однажды к нам в редакцию пришло лицо, пользующееся всеобщей известностью в эмиграции, которому мы не имеем основания не доверять, и передало нам литературное произведение “Записки атамана Кречета”, удостоверив при этом, что записки являются литературной обработкой дневника одного из руководителей партизан. Когда “записки” стали печататься, некоторые читатели сами, по собственной инициативе, без призыва со стороны редакции, стали жертвовать в пользу партизан. Принимая деньги, мы выполняли лишь функцию почтового ящика».

В конце текста Семёнов, как и требуют того законы актуальной журналистики всех времен и народов, забрасывает новый «крючок» для читателей:

«Недавно мы получили сведения о том, что атаман Кречет, раненый, перебрался через границу. Вполне естественно теперь ожидать, что организация, связанная с ним, найдет способ опровержения всех обвинений, обращаемых к ней. Это ее долг, выполнив который, она завоюет общие симпатии и найдет такую общественную поддержку, какою до сих пор мало кто пользовался».

Безусловно, это был успех! Между тем выгнанный из «Возрождения» Струве возглавил еженедельник «Россия» – «орган национальной мысли и освободительной борьбы». Первый его номер вышел всего через десять дней после ухода Струве из «Возрождения» – 28 августа 1927 года. Естественно, что борьба началась с разоблачения бывших коллег. Предсказуемо газета открывается передовицей Струве:

«Я не ушел из “Возрождения”. Ценою нравственных страданий, мук, оскорблений и издевок, не желая наносить национальному делу вреда, я терпел и дотерпел до конца. А. О. Гукасов и его услужающие меня вытеснили из, а его служащие меня “уволили” от созданного мною дела… Пусть сейчас находятся бестыжие “перья”, которые изливают хамскую радость по поводу того, что Струве – “провалился”. Пусть они смеются над тем, что хамски выброшенный из своего дела духовный его основатель, под их гогот, несмотря ни на что, призывает Зарубежье к политическому единению и освободительному действию. Никаким хамством и гоготом меня не смутят. Никакой лицемерною лестью меня не соблазнят, никаким денежным могуществом не сомнут и не согнут».

Особую неприязнь питает бывший главный редактор к запискам атамана Кречета, снимая с себя ответственность за их появление на страницах «Возрождения». Из передовицы главного редактора «России» от 29 октября 1927 года:

«Г. Ю. Ф. Семенов, весьма неумело оправдываясь (перед кем?) в печатании в “Возрождении” “Записок Атамана Кречета”, умалчивает в своей статье (№ от 25 октября (сего), г.) 1266 о том, что именно это печатание началось и производилось помимо меня, как главного редактора и духовного основателя газеты, и что этот недопустимый и нелепый факт анархии в редакционном деле послужил одним из конкретных поводов моего вынужденного ухода из “Возрождения”, ибо на меня, как главного редактора, возлагалась ответственность за вещи, печатаемые помимо меня и вопреки мне».

Далее «духовный основатель» газеты разоблачает «приписки» «Братства»:

«И далее в статье А. В. Амфитеатрова приводится весьма длинное извлечение из якобы не напечатавшихся в редактируемом г. Семёновым “Возрождении” сводок организации “Русской Правды”. В сводке названной организации под 24 июля черным по белому напечатано и процитировано “Возрождением”: “Командированными добровольцами из «братьев» взорвано в Петрограде партийное собрание РКП. Около 100 коммунистов погибло”.

Это сообщение разоблачает весь характер сводок, ибо достоверно известно из процесса пяти и из других источников, что к петроградскому взрыву никакое “Братство Русской Правды” никакого отношения не имело. Таким образом, составители сводки этой организации этот реально совершенный акт как эффективное противобольшевицкое действие совершенно бесцеремонно и с сильными преувеличениями приписали себе».

Заканчивается разоблачение следующим пассажем:

«Что же касается моего общего отрицательного отношения к организации “Братства Русской Правды”, вернее, к той легенде и рекламе, которая об этой реально не существующей, как действенная, организации распространяется за рубежом, то это мое отношение опиралось и опирается на абсолютно согласное осведомление, идущее из двух совершенно различных и даже в известном смысле антагонистических источников, я ввиду утвердившегося в “Возрождении” – выражаясь деликатно – крайне нездорового режима, считаю себя вправе и обязанным назвать. А именно это – Н. Н. Чебышев».

Можно спорить по поводу фактической стороны полемики: кто кого взрывал и взрывал ли вообще, но следует признать правоту Абрама Осиповича в отношении литературных способностей бывшего марксиста. Струве писать не умел. Совершенно.

Нужно сказать, что расчет «духовного основателя» на повышенное внимание к его изгнанию из «Возрождения» не оправдался. Тектонического раскола в русской эмиграции не произошло. Сказанное хорошо подтверждается перепиской Шмелева с Ильиным. Иван Александрович решительно встал на сторону Струве. Из письма Ильина автору «Солнца мертвых» от 22 августа 1927 года:

«Вот главное. Вот уже полгода, как редакция Возрождения, в качестве общественно-литературной “высоты” – штурмуется русским зарубежным масонством. Ныне высота эта взята им. Это не гипотеза, а результат моих лично проведенных расследований. Взята она на почве пакостной лжи и интриги. По-видимому, масонский фартук надели и на Гукасова, большого честолюбца и человека-покупателя. Вот почему всплыли за последнее время новые сотрудники, не имевшие дотоле шансов (Иван Лукаш, масон; г. “Антон Кречет” с его лубочным романом, масон); появятся и другие – не совсем сразу, но всплывут один за другим. За масонство же Семенова ручаюсь совершенно».

Ильин, выкидывая «масонскую карту», заходит с козырей, стремясь поразить податливое воображение Ивана Сергеевича картиной дьявольского заговора «темных сил». Философ удивлен долготерпению Струве:

«Я давно в курсе дел того, что там делалось, и должен сказать, что не только не считаю Струве слишком властным и самолюбивым, но и я, и мои друзья вот уже несколько месяцев чувствуем и говорим, что на такие унижения и компромиссы, на которые Струве шел вот уже 1/2 года – я бы не пошел и месяца».

Шмелев отвечает 28 августа. Удивительно, но писатель проявил нехарактерное для себя спокойствие и даже здравомыслие. Признавая очевидную сказочность текстов Соколова-Кречетова, он тем не менее возражает другу:

«Нет, я остаюсь в “Возр<ождении>”, без колебаний.

1) О “масонстве” не понимаю. Это, какая-то, мания! Это – маневр “соседей-врагов”, обычный прием, отрыжка былых “Земщин”, “Рус<ского> Знамени” и проч., только – “с другой стороны”. Причем – Ив. Лукаш? Талантливый, но судорожный и – честно русский. О “Кречете” – что говорить! Лубок скверный, дурная пинкертоновщина, “зазывки”, “разбойник Чуркин”, – глупость. Но – все это можно миновать. Но вот, чего нельзя – миновать – это – нашего. Так легко швыряться – грех!»

Согласен автор и с критикой в адрес Струве относительно идеологической бесцветности всех построений бывшего главного редактора «Возрождения»:

«Теоретизация Струве меня лично никогда не удовлетворяла. Это “бог на подпорках” и потому – словесное извержение. Ценно в нем было, что он, б<ывший> “основоположн<ик> русск<ого> марксизма”, прозревал, когда ему подобные артачились. Он оказался смелей и честней».

Безусловно, один из факторов, удерживающих Шмелева от разрыва с газетой Гукасова, – финансовый вопрос. «Возрождение» платило ему совсем неплохо. В среднем каждый месяц Шмелев получал от издания более четырехсот франков. Это вполне приличный приработок, учитывая небогатый во всех смыслах газетный и журнальный рынок русской эмиграции.

Следует отметить, что появление атамана Кречета совпало не только с борьбой за гипотетических подписчиков «Возрождения». Имелось под всем этим и некоторое фактическое политическое основание. Весной 1927 года Великобритания разорвала отношения с Москвой. Неспокойно стало и на границах большевистского государства с Польшей, Румынией, прибалтийскими странами. Страну Советов захлестнули слухи разной степени дикости. Например, в среде костромских рабочих сформировалось мнение, что трудящихся скоро превратят в колониальных рабов Китая и Индии.

На этом фоне активизировались остатки агентурной сети РОВСа, которые сумели совершить несколько терактов, далеких, конечно, от тех фантазий, которые с таким смакованием предоставлял читателям Амфитеатров. Нарастали проблемы в сельском хозяйстве – единственном, по сути, доноре советской экономики. Подняла голову внутрипартийная оппозиция. Самое известное ее выступление – массовые антисталинские демонстрации 7 ноября 1927 года в Москве и Ленинграде. Понятно, что русская эмиграция ощутила прилив адреналина. Воскресли надежды на скорый и, в очередной раз, практически неизбежный крах большевиков. Доставались и чистились мундиры, обсуждались планы по переустройству страны от проведения Земского собрания с избранием новой правящей династии до «реалистических, трезвых планов» по реанимации Учредительного собрания. Отдельно шла дискуссия о том, что делать с остатками большевистской партии. Но все надежды рухнули.

Тлеющие очаги на международной арене удалось потушить полуофициальным отказом от концепции мировой революции и принятием курса на политическую и экономическую автаркию. Было принято решение о проведении массовой принудительной коллективизации. Прошедший в декабре 1927 года XV Съезд ВКП(б) уничтожил саму идею фракционной борьбы в партии. Троцкого, Зиновьева, Каменева вывели за границы легальной идеологической схватки. Вскоре и самого Льва Давидовича выслали за пределы Советского Союза.

О том, что «циничные большевики» обманывают, усыпляя внимание, доверчивый западный мир, писала русская эмигрантская пресса. В том же «Возрождении» мы находим массу подобных материалов. 29 сентября 1927 года газета публикует текст со ссылкой на издание «Le Temps» о международной тактике коммунистических правителей:

«В настоящее время большевики преследуют две цели: спасти свое положение в глазах широких русских масс и создать новые иллюзии заграницей. Тактика Москвы направлена на то, чтобы выиграть время для закрепления советского режима в России. Большевики также обманывают русский народ, как обманывают заграницу.

…Советский режим никогда не превратится в режим национальный, так как он революционный и существует для подготовки всеобщего восстания».

Но уже никто не обращал внимания на грозные предупреждения о «всеобщем восстании», предпочитая решать проблемы, среди которых всемирная пролетарская революция не значилась. Расхожее выражение «политическое банкротство» обрело для русской эмиграции силу физической реальности. В один момент стало понятно, что ждать больше нечего. Советская власть не рухнет под напором внутренних проблем, а как бы единый антикоммунистический Запад явно начал дробиться. Через два года Великая депрессия показала самым отчаянным оптимистам, что каждая из великих стран ищет свой собственный выход из кризиса. Один из вариантов включал и заигрывание с большевиками. Парадокс заключался в том, что сильнее всех влево накренилась Франция.

Весной 1935 года Советский Союз и Французская Республика заключили договор о военном сотрудничестве. С французской стороны документы подписал премьер-министр Пьер Лаваль – будущий глава коллаборационистского правительства Виши, расстрелянный в 1945 году за сотрудничество с немецкими оккупантами. Теперь периодически «для налаживания отношений» подвергались репрессиям крайние монархические элементы в русской эмиграции. Коснулось это и «Возрождения». В 1936 году по обвинению в шпионаже в пользу Германии подвергся аресту сотрудник газеты Николай Алексеев. Читатели знали его по псевдониму «Али-Баба». В редакции прошли обыски. После четырнадцати месяцев заключения «Али-Баба» покинул свою «пещеру» – Алексеева полностью оправдали. Изменившееся положение позитивно восприняли в Советском Союзе. В 1933 году Ильф и Петров совершили поездку в Европу. Ее результатом стал любопытный фельетон «Россия-Го», вышедший в 1934 году. Авторы сумели найти особую интонацию: нечто среднее между жалостью и гадливостью. Текст в частности рассказывает о газетной жизни русского Парижа:

«Есть даже две газеты. Ну что же, в любом уездном городке тоже было по две газеты. Одна называлась, примерно, “Голос порядка” и делалась людьми, близкими к кругам жандармского управления, другая была обычно безумно левая, почти якобинская, что не мешало ей, однако, называться весьма осторожно – “Местная мысль”. Это был отчаянный рупор городской общественности. Не столько, конечно, общественности, сколько владельца местного конфекциона мужского, дамского и детского платья или каких-нибудь мыловаров, объединившихся на почве беззаветной и беспринципной любви к прогрессу.

Значит, есть две газеты: “Возрождение”, так сказать, “Ля Ренессанс” и “Последние новости”, так сказать, “Ле дерньер нувелль”.

Казалось бы, обоим этим печатным органам давно следует объединиться, назвавшись, как это ни покажется обидным нашим автодоровцам, “За рулем”, потому что читают их преимущественно шоферы такси – эмигранты – на своих стоянках».

Весело и с азартом соавторы рисуют колоритную картину конфликта между «Возрождением» и «Последними новостями»:

«А спор вот из-за чего.

“Последние новости” заявили, что генерал Шатилов никакой не генерал, а полковник и генеральский чин возложил на себя сам, без посторонней помощи.

“Возрождение” заволновалось. Это что же такое? Большевистская самокритика?

Нет, генерал! И не сам на себя возложил, а на него возложили. И есть документы и свидетели. Но документов “Возрождение” почему-то не предъявило и свидетелей не показало.

В дело впутался Деникин.

“Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посредство вашей уважаемой газеты…”

Одним словом, конечно, не генерал. Вылитый полковник.

Но “Возрождение” притащило какого-то своего бородача. Он весь был в лампасах, эполетах и ломбардных квитанциях на заложенные ордена. Глаза его светились голодным блеском.

“Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посре…”

Лампасы утверждали, что своими глазами видели, как Шатилова производили в генералы. И они клялись, что это было волнующее зрелище. Даже солдатики, эти серые герои, якобы плакали и якобы говорили, что за таким генералом пойдут куда угодно, хоть в огонь, хоть в воду, хоть в медные музыкантские трубы.

Драка на кухне разгоралась».

Вот на каком фоне Ходасевич приходит в газету. В пылу борьбы поэта элементарно не замечали. А когда на него обратили внимание, то дружно невзлюбили. Периодически к Ходасевичу приходил скандалить Шмелев, называвший того в письмах не иначе как «Худосевичем». Впрочем, появление в редакции Ивана Сергеевича носило, как правило, комплексный по целям и задачам характер. Помимо разноса литературно- критического отдела, писатель регулярно напоминал редакции о значимости своей фигуры для издания. Из письма Бориса Зайцева Бунину от 12 ноября 1928 года:

«Приехав, Ш[мелёв] тотчас отправился к Гукасову, всячески громил хозяину (!) Ходасевича, меня, Муратова – из-за того, что какой-то его рассказ долго не печатали – доказывал, что печатается в литер[урном] отд[еле] “Возрождения” никуда не годно и т. п. (Разумеется, предварительно был у меня, кричал часа 1,5–2 без перерыва, жаловался на врагов, предлагал “взять в свои руки” “Возрожд[ение]” и т. п. чепуху. В заключение сообщил, что о нем пишут в Америке и что на иностр[анном] яз[ыке] вышло 18 его книг – репертуар обычный.) И все возвышенно!»

Даже впавший в ничтожество Борис Лазаревский считал должным высказаться по поводу нового штатного критика «Возрождения». Из письма Куприну от 21 октября 1927 года:

«В “Возрождении” – Семёнов ласков и чуток, но Маковский и Ходасевич… Здесь тычут этого Ходасевича, может и поэта, но нездорового, с узенькими глазками, скупого и непоэтичного. Противно».

Предъявлять претензии Ходасевичу, кричать на него, топать ногами было приятно и безопасно. Николай Чуковский вспоминает:

«Характер у него был капризный, чванливый и вздорный. Кроме того, я хорошо знал, что он отчаянный трус. Когда мы вместе с ним жили в Псковской губернии, он даже на станцию ездить не решался, так как боялся, что его по дороге зарежут бандиты. Как-то раз в Петрограде мы шли с ним днем по Невскому, и вдруг у проезжающего мимо грузовика громко лопнула покрышка. Ходасевич мгновенно влетел в ближайшую парадную. Когда я, удивленный, зашел туда вслед за ним, он стоял, белый от страха, на пятой ступеньке и прошептал мне:

– Стреляют!»

Нужно сказать, что Ходасевич не хотел идти работать в «Возрождение» из-за желания сохранить идейную чистоту, не дать запачкать свое имя в «монархистском листке». В начале 1927 года он обходит русские издания и знакомых с жалобами на несправедливость судьбы. Многие сочувствовали, некоторые пытались его ободрить. 27 января Зинаида Гиппиус обращается к ноющему Ходасевичу с мотивационным посланием. Оно настолько прекрасно, что не могу не привести из него отрывки:

«Взволновало действительно ваше ужасное положение, а огорчила… ваша слабость. […] Как? С нетерпеливостью женщины или “поэта” делать харакири, да еще спешить с этим под ворота Милюкова или Вишняка? Вы недостаточно злы. […] Перед вами две борьбы: борьба за существование и борьба за живое с мертвецами. Для второй борьбы, более важной, потому что не только вашей личной, за одного себя, – надо, чтобы первая проходила успешно. Нужны, следовательно, жертвы. Вы не знаете “ремесла”? Научитесь. “Я не могу!” Вздор, можете. Кто не может быть, при случае, и ремесленником, тот не писатель. Или вы боитесь “пасть”… в чьих глазах? В “их”? Умейте в эти глаза плевать. В своих? Ну, извините, это поверхностная гордость, и никогда я не поверю, чтобы так вы не глубоко смотрели на себя самого. […] Нет, ремесло так ремесло, Возрожденье так Возрожденье и даже хорошо, что Возрожденье. […] Нет, идите в Возрожденье, идите хоть к марковцам (если б это было питательно), вяжите им самые толстые литературные чулки, но не делайтесь “жертвой” вишнякизма, – к тому же вишняки этой жертвой ничуть не подавятся. Предельная линия не в стороне Струве лежит, вы сами это отлично знаете. Знаете, где она, “через оную да не преступиша”».

Причины энергичного подпитывания Ходасевича лежат на поверхности. Собственно, Зинаида Николаевна говорит о них практически открытым текстом. Ее перо продирает бумагу, когда она упоминает Вишняка. В отличие от «душки» Фондаминского, который, как мы помним, смог выбить огромный гонорар для Мережковских, Марк Вениаминович скептически относился к творчеству Дмитрия Сергеевича и Зинаиды Николаевны. Не менее определенно он высказывался по поводу общественной деятельности влиятельной дамы:

«Гиппиус постоянно куда-то входила и откуда-то выходила, политически сходилась и расходилась (и расходилась охотнее, чем сходилась!), мирилась и мирила, ссорилась и ссорила, – не переставая оставаться почти в полном политическом одиночестве и изоляции. Многолетний опыт ничему ее не научил, и в годы сотрудничества в “С. З.” она, как и встарь, с увлечением занималась политикой, делая ее на свой эстетически-капризный лад».

Затолкав Ходасевича в «Возрождение», Гиппиус хотела показать, насколько равнодушна русская печать к судьбе поэта, вынужденного отдать свой талант на поругание. Не будем забывать, что постоянная работа в газете Гукасова сводила к минимуму сотрудничество Ходасевича с «Современными записками». Лень являлась причиной его нежелания работать на «полной ставке». Тут речь уже не шла о какой-то идеологии. Стенания начались практически сразу по приходу в газету. Из письма Ходасевича Вишняку от 8 декабря 1927 года:

«Чтобы писать, писателю нужно быть сытым (хотя бы). Журнальная работа и впроголодь не кормит. Писатели вынуждены идти в газеты. Из всех писателей я – самый голодный, ибо не получаю помощи ниоткуда: ни от сербов, ни от чехов, ни от Розенталя, ни от большевиков, ни от французов, и не устраиваю концертов, сборов и проч. […] Так вот, чтобы не голодать, я должен писать в газете всех больше. Газетная работа требует от меня:

1) Фельетона каждые две недели, – т. е. судорожной погони за темами (это труднее, чем самое писание).

2) Еженедельного чтения совет[ских] журналов для составления изводящей меня хроники.

3) Бывания в редакции и “консультаций” по литературным делам (с голосом, увы, совещательным).

Писание газетных (т. е. неизбежно “общедоступных”) статей меня изматывает душевно. Чтобы написать серьезную, журнальную, статью – я должен не только выкраивать “свободное” время, но и мучительно собираться с духовными силами. Не знаю, поймет ли меня редакция. Боюсь, что не поймут и более благополучно устроившиеся писатели. Каторжники бы поняли, это наверняка».

По подсчетам «каторжника», он должен был писать в газету полтора листа в месяц. Всякий пишущий знает, что это достаточно щадящая норма, не требующая титанических усилий. В любом случае Ходасевич искренне жалел себя, искал повода для дополнительной релаксации. Против ухода «топового» конкурента с площадки «Современных записок» Гиппиус не возражала. В газете Ходасевич зарабатывал около 1500 франков в месяц. Эта сумма в то время была адекватной тратам среднего парижанина – то есть позволяла нормально жить, не заботясь о соблюдении правил «опрятной бедности».

С января 1928 года Ходасевич ведет в газете рубрику «Литературная летопись». Именно для нее он читал «сводящие с ума» советские журналы. Тексты выходили под псевдонимом «Гулливер». Выбор псевдонима отражал самоощущение Ходасевича – духовного великана, возвышающегося над жалкими пигмеями. В «летописи» наш пиит комментирует то, что происходит в советской литературе. Безусловный бонус проекта – граница во всех смыслах между Ходасевичем и объектами его строгого разбора. Позже Берберова утверждала, что тексты писала исключительно она, роль же Ходасевича сводилась к их редактированию и концептуализации. Надо заметить, весьма спорное утверждение. Любопытно, что сама Берберова продолжала работать в «Последних новостях», публикуя в них литературные обзоры под псевдонимом «Ивелич». Так что здесь еще большой вопрос: кто кому помогал.

Куда большей популярностью, чем «летопись», у читателей «Возрождения» пользовались переводные романы, которые публиковались на последних страницах издания. Вкусы публики развивали триллеры и детективы Эдгара Уоллеса и С. С. ван Дайма. Вообще обсуждение переводных романов на страницах «Возрождения» и «Последних новостей» – отдельная и самодостаточная тема. Обе газеты боролись за аудиторию всеми возможными способами. Представить себе, что в подчеркнуто интеллигентной «Речи» в дореволюционной России появятся романы «Черная ряса», «Тройка треф» или «Остров дьявола», невозможно. Постоянный критик «Речи» Корней Чуковский устно и печатно глумился над бульварными книжками о похождении Ната Пинкертона, называя их чтением для мещан. «Возрождению» в этом отношении было легче. На страницах газеты Гукасова за всю историю ее существования увидели свет около сотни переводных романов. Иногда среди прочно забытых творцов макулатурной литературы взгляд выхватывает знакомое имя. Так, на переломе 1932–1933 годов газета опубликовала «Мальтийского сокола» Хэммета. Также в начале тридцатых читателя побаловали несколькими вещами Сомерсета Моэма.

В момент прихода Ходасевича «Возрождение» печатало «Короля Бонгинды» уже упомянутого Уоллеса. За ним в мае 1927 года последовал «Таинственный д-р Фу Манчу» Сакса Ромера о зловещем китайском ученом, ожидаемо стремящемся к мировому господству. Газеты зорко следили друг за другом, стремясь перехватить сыгравшее у публики имя. Весной 1926 года «Последние новости» напечатали роман «Деревянная Нога» английского писателя Валентайна Уильямса. Весной-летом 1928-го последовало продолжение с неизбежным заголовком «Возвращение Деревянной Ноги». Романы рассказывали о борьбе английской разведки с главарем секретной службы кайзеровской Германии Адольфом Грундтом. Конкуренты не дремали. «Возрождение» в мае следующего года публикует приквел серии. Роман Уильямса «Крадущийся зверь» переназвали «Гад ползучий», поместив тем самым антагониста на более низкую ступень эволюционного развития.

Следует признать: русские эмигранты были морально и художественно готовы к появлению «Братства Русской Правды».