Кэйко – подруга Ёко, приехавшая из Токио на мотоциклете, с первого же пребывания в Каруйзава стала показываться верхом на лошади.

Суда не раз встречался с ней, но она, сидя на лошади, даже не оглядывалась в его сторону. Когда Суда давал дорогу, услышав сзади стук копыт, и раздумывал, сделать ли ему первому поклон, Кэйко легкой рысью уже проносилась мимо него.

Она была в жокейских бриджах, засунутых в сапоги, и тунике, показывавшей округлость форм возле талии. Смотря сзади, как Кэйко, повинуясь ритмическому движению лошади, легко и плавно поднималась, и опускалась в седле, Суда испытывал странное чувство.

– Неужели она в самом деле замужем? – говорил он самому себе.

Ему казалось, что ее любовь к мужу должна быть какой-то особенной.

Суда вспомнился разговор с ней в тот день, когда Ёко познакомила их. Это было как раз в день состязаний в бассейне.

Кэйко только что приехала в Каруйзава на мотоциклете и сразу же зашла к знакомому содержателю конюшни, дававшему напрокат лошадей для верховой езды.

– Лошади все время реквизируются для армии и страшно поднялись в цене. Лошадь, на которой я ездила в прошлом году, кажется, реквизирована.

– У тебя и муж-то реквизирован, – сказала Ёко.

Слова ее показались Суда грубоватыми, но Кэйко приняла их совершенно спокойно.

– Ты права, ответила она.

– Скучно без него, я думаю.

– Да, скучно.

– Только проводила мужа и сразу же на мотоциклет. Суда-сан почувствовал в этом даже что-то трагическое и пожалел тебя.

Кэйко поглядела на Суда с недоумением, но не проронила ни слова.

– Так вы значит, только недавно вышли замуж? – спросил Суда.

Кэйко ответила мальчишеским тоном:

– Да, этой весной.

– А ведь она совсем не похожа на замужнюю даму, не правда ли? – обратилась Ёко к Суда.

Кэйко ответила, улыбаясь самой себе:

– Я и стараюсь такой казаться.

– Неправда.

– Как неправда? Правда, уверяю тебя.

– Что-то сомнительно…

– Как тебе не стыдно быть такой ехидной.

– Вот тебе на! А я-то думала, что хвалю тебя. Разве не лучше казаться неизменившейся?

– Ты говоришь так, словно ожидала, что я совершенно изменюсь. Что это за ехидное наблюдение за человеком?

– Помилуй, что ты говоришь!

– Можешь, конечно, наблюдать, я тебе не запрещаю. Но только знай, что результаты будут ошибочные, так как отношение к делу у тебя самое безответственное.

– Да с чего ты взяла? Я совсем за тобой не наблюдаю. Я только говорю, что всякий кто на тебя посмотрит, скажет, что ты девушка. И потом, меня занимает мысль плакала ли ты, когда провожала мужа?

– Конечно, плакала, – непринужденно ответила Кэйко, и затем обратилась к Суда с неожиданным вопросом:

– Простите за нескромность. У вас есть жена?

– Нет, – собственно говоря… – замялся Суда.

Что побудило Кэйко задать этот вопрос человеку, которого она видела в первый раз? Сделала ли она это из желания сопоставить его положение с собственным? Или она вспомнила в это время своего мужа?

Так или иначе, для Суда этот вопрос, сделанный посторонним человеком в присутствии Ёко, – быть может, его будущей невесты, был настолько же неожиданным насколько и неприятным. Он свидетельствовал о том, что совместное пребывание Суда с Ёко не наводит посторонних людей ни на какие мысли.

Ёко тоже немного покраснела и, чтобы скрыть это, поспешила выступить с объяснением:

– Видишь ли, Суда-сан был уже женат один раз.

– Ах, так, – ответила Кэйко, но не проявила при этом никакого интереса.

– А что, разве я похож на человека женатого?

– Не знаю.

Ответ Кэйко был настолько невежлив, что Суда не знал даже, о чем ему говорить дальше.

Но он не почувствовал никакой неприязни к Кэйко, так как она казалась свободной от всяких условностей. От всей ее фигуры веяло какой-то ясностью.

Подобные, в сущности, очень пустые женщины лишь искусно окружают себя атмосферой поклонения, а мужчины гонятся за удовольствием полюбоваться куклами, сделанными их же руками, – думал Суда, и это импровизированное объяснение вызвало на его лице усмешку, словно доставило ему удовлетворение.

Суда пробовал представить себе семейную жизнь таких женщин, как Кэйко, но реального образа не возникало быть может, оттого, что сам Суда чувствовал смутное влечение к ним и испытывал перед ними некоторую робость.

– Мужчины, способные немного размышлять, в наш век не знают молодости, – пробовал убеждать самого себя Суда, но для него было ясно, что, потерпев неудачу в первом браке и перенеся ее довольно мучительно, он давно уже очутился на дне потока жизни, молодые же девушки проплывали над ним, несомые верхним течением.

По словам сестры, Ёко засиделась в девицах и, конечно, ничего не имеет против, что Суда был уже однажды женат, но Суда не верил этому.

– Скажи, тебе не страшен был бы человек, который совершенно не думает о прежней жене, – пошутил Суда.

Сестра нахмурила брови и сказала с возмущением:

– Что за глупости ты говоришь!

– Нет, в самом деле. Мне лично кажется, что если бы я занялся воспоминаниями о прежней жене, это выглядело бы со стороны очень глупо.

– Ну, что же, заставь тогда и новую жену заняться тем же, если не нравится одному, – смеясь, сказала сестра.

Нельзя сказать, чтобы Суда любил заниматься воспоминаниями прошлого. Но он с недоумением думал, почему Ёко не только не интересуется его прошлым, но не проявляет большой охоты заниматься и собственными воспоминаниями. Суда чувствовал в этом что-то холодное и равнодушное, какую-то неспособность полюбить даже настоящую жизнь. Таким настроением, казалось ему, должна быть проникнута жизнь супругов, принадлежащих к разным национальностям.

Суда лишь недавно исполнилось тридцать лет. Склонность ломать голову над разными вопросами свидетельствовала о его еще малом жизненном опыте. Или, может быть, он таким путем хотел почувствовать очарование Ёко? Быть может, Ёко и ей подобные черпали свою жизнерадостность именно в том, что существовали такие, как он, мужчины, которые отступают перед женщиной на один-два шага назад, чтобы посмотреть на нее под очень сложным углом зрения?

Во всяком случае, Суда был не согласен с практической точкой зрения сестры, что Ёко, выйдя за него замуж, тотчас же превратится в самую обыкновенную женщину. Он не хотел этого.

Ему, правда, казалось несколько экстравагантным и поведение Кэйко, только что проводившей молодого мужа на фронт и уже летящей за несколько десятков километров на мотоциклете, либо скачущей на лошади, но вместе с тем ему радостно было сознавать, что существуют женщины, любящие оглушительный треск мотоциклетного мотора. Расставшись с Кэйко, Суда обратился к Ёко с вопросом:

– Скажите мне, она вышла замуж по любви?

– О, да! Ей стоило большого труда добиться разрешения, должно быть, из-за того, что ее муж происходил не из богатой семьи. Кэйко стояла на своем два или три года и все-таки добилась.

– При первом взгляде, пожалуй, никто бы не подумал.

– Почему же нет? Среди подруг было столько разговоров о браке Кэйко.

Два-три дня спустя Суда случайно встретился с Кэйко около площадки для гольфа и узнал тогда, что она дочь того самого председателя общества, с которым Суда вместе ехал в поезде и слушал крик буппосо на станции Кума-но-дайра.

Суда показалась знакомой белая звездочка на лбу лошади, привязанной у входа на площадку. Это была лошадь, на которой всегда ездила Кэйко. Суда притаился среди стволов лиственниц и стал высматривать. Кэйко стояла возле старта и разговаривала с председателем. Суда сразу узнал председателя по его выпрямленному стану и молодцеватой выправке. Одного взгляда на стройную фигуру Кэйко, стоявшей перед ним, было достаточно, чтобы признать в ней его дочь.

Кэйко с ее худосочной грудью рядом с высоким и худощавым председателем обращала на себя внимание какой-то породистостью.

Суда вспомнил красивые вставные зубы председателя, все время двигавшиеся в плоских выдавшихся вперед деснах. Передние зубы у Кэйко, по-видимому, тоже были переставлены.

Суда смотрел на нее с улыбкой.

Руки Кэйко, висевшие вдоль черных бриджей, четко выделялись на фоне широкой лужайки. Они были маленькие и еще не успели загореть от солнца. Кэйко проводила глазами мяч, отбитый отцом, и вышла за ограду площадки. Суда ждал ее возле лошади.

– Это ваш отец?

– Ах, вы, значит, смотрели? – подозрительно спросила Кэйко и сразу же села на лошадь.

– Как поживает Ёко-сан? – спросила она и не оглядываясь стала подниматься по склону.

Она заставила лошадь идти медленным шагом, немного стесняясь Суда. Но когда Суда поднялся до самой вершины склона, он увидел, что Кэйко скачет уже далеко в поле. Со стороны гор Усуи надвигалась гроза, часто случающаяся на плоскогорие. Навстречу Суда шла немецкая дама в нищенском платье, говорившая о чем-то сама с собой. Муж покинул ее одну в Японии несколько лет тому назад, не оставив ей ничего, кроме дачи в Каруйзава. Одно лето она ходила под руку с каким-то другим мужчиной, но теперь с ней уже никто не считался, и она совершенно обнищала.

Арендная плата, получаемая с дачи, была почти единственным источником ее дохода, но благодаря тому, что она стала запрашивать непомерно высокую цену, в этом году дача оказалась не снятой.

Она ходила всегда мелкими шажками. Ее длинные, помятые брюки из рубчиковой материи совершенно закрывали башмаки и казались издали двумя старыми заношенными мешками. Она выглядела значительно старше своих лет. Ее выцветшие волосы были растрепаны, на что их владелица не обращала никакого внимания. Шея была бессильно вытянута вперед. Фигура этой женщины с грязной сумкой для покупок в руках бросалась в глаза всякому.

Торопясь поспеть в город до дождя, Суда пошел мимо ее дачи. Она уже возилась на кухне, раздувая веером огонь в жаровне, набитой сухой хвоей от лиственниц.

Фигура Кэйко на лошади давно уже скрылась из виду. У Суда не было никаких оснований ждать от Кэйко ласкового обращения, но незаслуженные щелчки, которые он получал от нее при каждой встрече, его обескураживали, а иногда казались смешными.

Со стороны Кэйко это проделывалось, по-видимому, совершенно бессознательно. Однажды Ёко явилась в магазин сестры Суда в сопровождении Кэйко пригласить Суда на концерт, устраивавшийся школой для детей иностранцев. Кэйко осталась стоять на улице и даже не поздоровалась с сестрой Суда, находившейся в магазине. Когда Суда вышел оттуда, Кэйко обратилась к нему с вопросом:

– Ну, как, не вымокли под дождем в прошлый раз, когда мы встретились возле площадки для гольфа?

Здание молитвенного дома, находившегося рядом с площадкой для тенниса, было запружено детьми различных национальностей. Их было так много, что невольно напрашивался вопрос: откуда их столько набралось в Каруйзава?

На сцене пела девочка-негритянка с огромным розовым бантом на голове. При более пристальном взгляде она не казалась такой черной. Ее можно было принять даже за сиамку. Она все время мигала большими, круглыми, словно врезанными глазами. Ее красные губы были чуть тронуты коричневым налетом и производили какое-то особенное впечатление. Другая девочка с таким же цветом кожи аккомпанировала ей. В зале было так шумно, что ни слов песни, ни аккомпанемента почти невозможно было разобрать. Это бесцеремонное отношение к артистам поразило Суда, лишь только он вошел в залу. Атмосфера здесь царила самая непринужденная, не имевшая ничего общего с натянутой атмосферой ученических выступлений, устраиваемых молитвенными домами. Зрители чувствовали себя, словно на пикнике в поле. Дети, сгрудившиеся впереди, все время вставали, садились, расхаживали между рядами. Японцев почти не было видно. Окна были распахнуты настежь, но слабый запах пота плавал по всей зале.

Кэйко была в ярком платке, завязанном узелком на подбородке. Она прошла в передние ряды и села там.

После негритянок выступила с песенкой англичанка двенадцати-тринадцати лет. Она страшно конфузилась, и голоса ее почти не было слышно. Суда было весело наблюдать, как конфузятся европейские дети. Но слушатели, как взрослые, так и дети по-видимому, были мало озабочены исполнением и относились ко всему благодушно, дружно посылая громкие аплодисменты каждому артисту.

Суда тоже принял непринужденную позу. Он заложил ногу за ногу и принялся рассматривать иностранцев. Его взгляд остановился на миловидной девушке, сидевшей на правой стороне сзади него. Не было сомнений, это была та самая девушка, которую Суда видел в ночном поезде, когда ехал вместе с отцом Кэйко.

Тогда она произвела на Суда большое впечатление своим удивительно милым выражением лица, редким даже для европейской девушки, своей тоненькой шейкой, которую можно было охватить пальцами одной руки, и белизной своей кожи, напоминавшей издали белый цветок. Это впечатление оставалось неизменным и при дневном свете.

Девушка сидела недалеко от окна. Яркий свет летнего полудня, лившийся оттуда, прочерчивал тонкие линии ее лица и освещал ее правую руку. Она смотрела, словно зачарованная, широко раскрыв мечтательные глаза. Суда казалось, что их голубое, чистое сияние льется издали к нему в душу, а розовый румянец ее щек окрашивает даже окружающий воздух. Казалось, что это цветет цветок, готовый заколебаться от самого легкого ветерка.

Несмотря на воздушную легкость и миловидность фигурки, в девушке чувствовалось что-то, способное вызвать безумную страсть. Суда в первый раз видел, чтобы страсть могла носить такой сверхчеловеческий, божественный облик, перед которым невольно хотелось преклонить колени.

Суда смотрел на девушку, словно зачарованный, и чувствовал, как душу его охватывает какая-то печаль. Он никогда не видел такой чистой красоты у японских девушек, но ему казалось, что в этой девушке он видит символ будущей японской красоты.

– Посмотри, Кэйко-сан, какая красавица, – раздался рядом голос Ёко.

Суда сразу пришел в себя.

– Ах, в самом деле.

Кэйко, обернувшись, смотрела на девушку, не отрывая глаз.

– Кажется, француженка, – сказала она.

– Что ты! Немка. Посмотри на мать, настоящая немка.

– Неужели? У старых француженок тоже такой тип.

Ёко, слегка наклонившись к Суда, промолвила:

– Вы на нее, кажется, долго смотрели.

Суда хотел что-то ответить, но промолчал. Ему было уже не до Ёко и не до Кэйко. На сцене в это время мальчик обнимал за плечи девочку, а девочка протестующе трясла головой. Суда не мог понять, в чем дело.

– Любовная сцена, любовная сцена, – сказала женщина, занимавшая место впереди Суда, тронув за плечо сидевшую рядом девочку.

– Любовная сцена, послышались голоса и с других мест.

Суда сидел пораженный. Что это такое? Мать обращает внимание маленького ребенка на то, что на эстраде происходит любовная сцена! И потом, разве это не школьный концерт, устроенный в священных стенах церкви?

Между тем участники любовной сцены, взявшись за руки, повернулись к публике спиной и скрылись за кулисами.

В народных танцах участвовало много детей, занявших всю сцену. Среди них были и три-четыре японские девочки. Красные тряпки на длинных шестах означали, по-видимому, факелы. Размахивая ими, ребятишки неловко топтались на сцене, воображая, что они танцуют. Под конец все дети спели хором японскую песенку о светлячках. Это была прощальная песенка по случаю сегодняшнего закрытия летней школы для детей дачников. Песенка пелась, конечно, на английском языке, но Суда почувствовал, как у него подступают слезы к глазам.

Что было их причиной? То, что эти поющие хором мальчики и девочки, случайно собравшиеся на лето из далеких стран в одном месте, в этой чуждой им стране, именуемой Японией, опять готовятся разлететься во все стороны? Или то, что они поют такими чистыми сладкими голосами?

За плечами детей, позади алтаря, в окна заглядывали зеленые ветви, от которых уже веяло дыханием осени.

Когда Суда вышел в сад, он чуть не натолкнулся на ту самую красивую девушку, которой он любовался в зале.

Она говорила пожилой элегантной японской даме на чистейшем японском языке с осакским акцентом:

– Где же вы были? Как хорошо, что я вас увидела. Пойдемте к нам чай пить. Девушка склонилась перед дамой в поклоне. Суда увидел, что кожа на ее теле от шеи до округлых плеч была усыпана веснушками. Суда почувствовал легкое головокружение и закрыл глаза.