На днях китайские аэропланы бомбардировали международный сеттльмент в Шанхае. Были убитые и раненые среди европейцев – граждан третьих держав. Событие это взволновало иностранцев в Каруйзава.

Передавали, что было созвано совещание представителей почти сорока государств. Обсуждались вопросы сказания помощи беженцам-европейцам, прибывавшим из Шанхая в Каруйзава, и установления дня памяти погибшего профессора Рейшауэра.

Газеты сообщали, что Рейшауэр-отец жил в Японии уже более тридцати лет, совмещая контрольные функции в методистских общинах с должностью директора в каком-то женском высшем учебном заведении. Профессор Роберт Рейшауэр, погибший в Шанхае, родился в Японии. Окончив американскую школу в Японии и университет в Принстоне, он посвятил себя изучению истории культуры древнего Востока и несмотря на свои тридцать один год, уже имел кафедру истории Востока в родном университете. Он первый начал здесь лекции по японскому языку, и он же был автором большого двухтомного труда «История древнего периода Японии». Брат его Эдвин Рейшауэр был студентом Киотоского университета, где изучал японскую историю.

Несчастье постигло Роберта во время ознакомительной поездки по Китаю с группой американских востоковедов. Известие о его смерти было встречено в Японии с большим сожалением, так как трудно было найти в Америке еще такого ученого, который так же хорошо знал Японию и любил ее, как покойный профессор.

Говорят, что отец профессора говорил знакомым у себя на даче в Каруйзава:

– Роберт был исследователем истории Востока и сам явился жертвой этой истории. Я не думаю, чтобы его смерть была простой случайностью.

То обстоятельство, что отец погибшего играл влиятельную роль в религиозных общинах заставило иностранцев Каруйзава с еще большим сожалением принять известие, что профессор стал жертвой бомбардировки сеттльмента.

Спустя некоторое время в японская авиации открыла бомбардировку, предприняв рейд за Китайское море.

Пришло известие о ранении английского посла в Китае.

По того, как Япония отрешалась от принятого вначале курса локализации конфликта, внезапное напряжение атмосферы военного времени понемногу стало охватывать и дачные места. На главной улице Каруйзава появились девушки с поясами-амулетами для воинов, чаще стали провожать отъезжающих на фронт. Не миновало бремя войны и семей дачников, среди которых все чаще стали встречаться призванные в армию. Но городок, раскинувшийся в лесу среди холмов, по-прежнему был наполнен светом и тишиной.

Газеты ежедневно приносили известия об ужасах, творившихся на фронте. Сопоставляя их с окружавшим миром тишины и света, Суда тоже не мог избавиться от того странного чувства, о котором говорил старик-иностранец, ехавший вместе с ним в поезде в Каруйзава. Но Суда не видел в этом проявления упадка, а считал это, наоборот признаком здоровья людей и государства.

Что способствовало возникновению такого взгляда? Само плоскогорие – широкое покрытое зеленью, пронизанное сильными ультрафиолетовыми лучами? Проводящие время на вольном воздухе толпы девушек и детей, одетых в легкие спортивные костюмы? Или, может быть, то, что от соприкосновения с двумя-тремя тысячами иностранцев и сами японцы здесь невольно становились жизнерадостнее?

В городе собрались люди более или менее обеспеченные, не знавшие жизненных тягот, но дело было не только в этом. Сравнительно с иностранцами, приезжавшими в Каруйзава, от японских девушек веяло каким-то особенным светом и здоровьем. Возле них казалось совершенно немыслимым увидеть тень подкрадывающейся любви.

Все эти люди ограждались от ужасов войны ее же ужасами, избегали ее жертв именно тем, что там, на фронте, приносились эти жертвы, но здесь ли следовало искать объяснение этой, быть может, несколько чрезмерной жизнерадостности, молодости и здоровью, кажущимся такими естественными на фоне летней природы и не имеющими ничего общего с искусственным упадком?

Когда Суда поделился мыслями с сестрой, она непринужденно возразила:

– Что же тут удивительного? Ведь все приезжающие сюда не имеют под собой корней.

– Не имеют корней?

– Ну да. Никто же не пускает здесь глубоких корней, на которых держалась бы жизнь. Скорее даже те, у которых они есть, обрезают их, чтобы приехать сюда налегке.

– Ну, это само собой понятно.

– Каруйзава – город привидений. Да и всюду, где собираются люди, в общем одно и то же.

Суда молча посмотрел на сестру.

Ему было тридцать два года, а по европейскому счислению – столько же, сколько погибшему профессору Роберту Рейшауэру. Суда женился сравнительно рано, но брак его скоро расстроился. Оставшись один, Суда старался заполнить образовавшуюся пустоту мечтаниями. Быть может, именно поэтому он не казался человеком, испытавшим уже супружескую жизнь.

Больше всех желала, чтобы он женился еще раз, его сестра. Она была от другой матери и с детского возраста как-то невзлюбила новую семью отца. Она и замуж вышла как будто из-за того, чтобы скорее расстаться с родным домом. С течением времени она, правда, стала пересматривать свое отношение к супружеской жизни, мешавшее семейному счастью, но все еще не могла достигнуть желаемого благополучия.

Понемногу и родной дом стал ей казаться близким и дорогим, и это чувство вылилось в форму забот о судьбе брата. Вот почему ей хотелось самой присмотреть новую подругу жизни для Суда.

Суда казались смешными попытки сестры устроить его судьбу, особенно когда она принималась уверять, что в Каруйзава можно сделать идеальный выбор, так как жизнь здесь, совершенно чуждая столичных удовольствий, может привлекать лишь действительно серьезных девушек.

Истерическое замечание сестры о городе привидений, неожиданно сорвавшееся с ее уст, вызвало в свою очередь шутливое замечание у Суда:

– Для города привидений атмосфера здесь, однако, слишком мирная.

Быть может, было вполне естественно, что собравшиеся здесь представители более чем сорока наций проводили лето без заметных трений, наслаждаясь прохладным климатом плоскогорья, но, с другой стороны, это могло казаться и странным.

– Если бы это было не только летом и не только в Каруйзава, а люди во всем мире жили бы так всегда, свободно перемешавшись, без национальных перегородок, то в мире, быть может, было бы гораздо спокойнее, – мечтал иногда Суда.

Возможно, что среди двух-трех тысяч иностранцев скрывались и шпионы. Ведь говорили же о том, как был обнаружен иностранец, оставшийся в Каруйзава на зиму и посылавший оттуда телеграммы по радио. С другой стороны, и для иностранцев, открывших эту дачную местность и понастроивших здесь свои горные хижины, быть может, казалась иногда нестерпимой мушиная назойливость японцев, наводнивших Каруйзава, взвинтивших здесь цены и заставивших миссионеров в ужасе бежать к озеру Нодзири и в другие новые места, где благодарные японцы все-таки не оставляли их в покое, следуя за ними по пятам, и довели их наконец до того, что иностранцы скупили землю на южном берегу озера Нодзири, образовали здесь иностранную деревню и постановили не давать японцам возводить здесь свои дачи.

Но, несмотря на все это, Суда казалось, что поселения, подобные Каруйзава, где, смешавшись жили представители всех наций, имеют какой-то смысл существования на земле. Каруйзава не имела ничего общего ни с портовыми городами, ни с центрами экономической жизни. Люди здесь, как говорила сестра, действительно были без корней они лишь наслаждались мирной жизнью потребителей, пользующихся летним отпуском. Этот отпуск протекал для них вдали от искусственных средств развлечения, среди солнечных лучей, внезапных ливней, деревьев и травы. Почти ни один из предпринимателей, приезжавших сюда с расчетом открыть зрительное предприятие для десятка тысяч городских жителей, якобы погибающих от скуки в горах, не оправдывал своих расходов. Когда он повышал плату, то посетители и совсем переставали появляться. И причины здесь лежали не только в том, что для дачной жизни требовался известный бюджет, не позволявший лишних расходов. Кинематографы, разумеется, отсутствовали совершенно. Единственными местами собраний были молитвенные дома. Но это нельзя было объяснить тем, что среди дачников-японцев было особенно много христиан.

– Если европейцы перестанут посещать Каруйзава, она совсем потускнеет, сказал Суда.

– Скучно будет, неприятно, согласилась сестра. – Хотя вон уже сколько японских дач построено. Может, наоборот, будет оживленнее.

Присутствие большого числа европейцев действовало на японцев как утешение или развлечение и в известной мере несомненно доставляло им чувство удовлетворения. «Если пережитки былого преклонения перед белой расой удовлетворяли скорее чувство тщеславия, то такое смешанное проживание вместе с европейцами тем более необходимо для Японии», – думал Суда.

Впрочем, европейцы составляли только привычный колорит Каруйзава, и японцы жили между ними, мало обращая на них внимания.

Среди них было много серьезных людей, приехавших в Японию для дела христианской проповеди с решением стать могильной землей на чужой стороне. Быть может, благодаря им Суда казалось, что европейцы придают Каруйзава несколько сумрачный тон. Это не помешало ему, однако, по приезде в Каруйзава внезапно почувствовать прилив молодых сил.

Его сестра, и та иногда ездила здесь на велосипеде. Ёко тоже часто приходила к сестре в магазин в коротких панталонах и коротких чулках, хотя в свои двадцать четыре года совсем уже не была похожа на девочку. Костюм ее, однако, казался здесь не более странным, чем купальный костюм на пляже.

Условившись с Суда вместе идти к бассейну смотреть на состязание пловцов, она поехала к магазину на велосипеде. На ней поверх обычного костюма была надета и юбка, но чулки были короткие, до щиколотки.

– Вы меня извините. Я сегодня должна буду уйти рано – подруга может приехать.

– Из Токио?

– Да. Она, собственно, давно уже собиралась, да задержалась, провожая мужа на фронт. Только что весной вышла замуж, – говорила с оживлением Ёко.

– Да, теперь, должно быть, много таких.

– Как мне их жаль. Впрочем, судя по открытке, она чувствует себя очень бодро.

– После полудня, наверное, приедет? С каким поездом?

– Нет, она на мотоциклете.

– Как на мотоциклете? – спросил пораженный Суда. – Из Токио?

– Ну да. Она хорошо ездит на нем.

Только что проводила молодого мужа на фронт, сама летит на мотоциклете в Каруйзава за несколько десятков миль что это такое?

Суда почудилось, что он уже слышит громкий треск летящего мотоциклета. Суда даже подумал не намерена ли молодая женщина покончить с собой, свалившись в ущелье Усуи, лежащее на пути.

– Но ведь это же опасно.

– Да, но она любит совершать поездки на мотоциклете, – непринужденно ответила Ёко. – А все-таки какая смелая, не правда ли?

«Быть может, немного сентиментально с моей стороны представлять в трагическом свете настроение этой женщины, – думал Суда. – Быть может, для нее проехать на мотоциклете от Токио до Синсю такое же обыкновенное дело, как предпринять дальнюю поездку на велосипеде по лесной дороге из Каруйзава?»

Само удивление Суда по поводу того, что существуют подобные женщины, пожалуй, было для него, готовящегося жениться на ее подруге, неожиданным поражением.

Суда новыми глазами взглянул на Ёко, но та по-прежнему выглядела вполне приличной девушкой. В ней не было ничего легкомысленного, бьющего в глаза, ничего ультрасовременного. Была известная бойкость, но без оттенка вульгарности. Необыкновенной казалась, пожалуй, только ее молодость. Ёко нельзя было дать более двадцати, двадцати одного года.

Сестра Суда, вероятно, уже рассказала о брате в доме Ёко. Если Ёко все-таки приходит к нему так запросто, значит, она решила с ним общаться как со своим будущим женихом. Первое время она немного стеснялась, теперь же всякая неловкость у нее исчезла. Она держалась совершенно свободно, но не переходя в ту фамильярность, при которой некоторые начинают уже вешаться на шею. Суда никак не мог себе представить, как сложилась бы у него семейная жизнь, если бы он женился на этой девушке. Ему казалось иногда даже нездоровым задолго до свадьбы представлять себе жизнь миниатюрного семейного мирка. Что располагало к этим мечтаниям? Образ Ёко? Лето на плоскогории? Суда не мог в этом разобраться.

Между ними не было сказано еще ни слова, приближающего к разговору о браке. Слова о подруге, ездящей на мотоциклете, послышались Суда, словно предостережение. Быть может, Ёко предупреждала его: «Смотрите, вы не должны делать предложение, вы не должны решаться на брак, потому что во всякое время вас могут призвать на фронт.» Да, молодая женщина, летящая на мотоциклете, поразила Суда он не мог отнестись к услышанному, как человек совершенно посторонний. Суда думал, что возможность быть призванным на фронт, наоборот, дает повод даже ускорить брак, это подсказывалось простым человеческим чувством. Но вместе с тем нельзя было поддаваться этому чувству, так как он и Ёко не были влюблены друг в друга. Суда начинало даже казаться, что он вообще поступает необдуманно запросто, общаясь с Ёко.

Поставив себе вопрос ребром, Суда вместе с тем внезапно почувствовал, как у него в груди поднимается чувство к Ёко. В этом чувстве несомненно большую роль играли себялюбие и какое-то упорство. Суда казалось, что если бы с ним что-нибудь случилось на фронте, утешением было бы то, что эта красивая девушка все-таки носит в своем теле воспоминание о нем. В этих мечтах чувствовалось биение переливающейся через край жизни.

У Суда не было детей от первой жены, и, если он теперь упустит Ёко, возможно, он не оставит своего потомства в этом мире. Что может значить узкая мораль вроде того, что следует пресекать возможность появления вдов и сирот, перед мощным голосом инстинкта, требующего продолжения рода?

Эти мысли проносились в голове Суда в неясных формах, но он чувствовал, как образ Ёко, стоявшей прямо перед ним, все сильнее запечатлевается у него в груди и что ему как-то неловко смотреть ей прямо в глаза.

Суда молча вышел на улицу. Ёко последовала за ним.

– Вы не хотите на велосипеде?

– Нет, пойдемте лучше пешком.

– Тогда минуточку.

Ёко сделала движение, чтобы убрать велосипед. Суда, спохватившись, поспешил предложить свои услуги. Затем они пошли по улице.

– Вы знаете, меня ведь могут призвать во всякое время. Я числюсь по первому разряду, литера «Б».

Ёко молча кивнула головой. В этом движении было столько естественной простоты и непринужденности, что Суда почувствовал, как у него забилось сердце. Если бы он в этот момент взял Ёко за руку, то его чувство сразу же дозрело бы до степени любви.

Они шли по залитой солнцем улице, среди беспрерывного движения автомобилей и велосипедов. Суда чувствовал себя совершенно обезоруженным. Ёко оказалась невинным ребенком, а не девушкой, избравшей его общество с заранее принятым решением. Он был обманут умным и проницательным выражением ее лица. Это сознание не было, однако, неприятно для Суда. Он даже почувствовал в кивке Ёко какое-то удовлетворение. Ему захотелось вдруг как-то оберечь ее, стать стражем ее благополучия.

Навстречу шла слепая старуха-иностранка. Суда и Ёко уступили ей дорогу.

– Вы знаете эту женщину?

– Нет.

– Это англичанка из очень аристократической фамилии.

Суда обернулся и посмотрел вслед старухе. Она была высокого роста и еще не утратила стройности, но платье на ней висело мешком, материя вылиняла, вся фигура производила довольно жалкое впечатление.

– Говорят, что она и теперь еще страшно богата.

– Что же это она так?.. Могла бы, кажется, более следить за внешностью, хоть и слепая.

– Это она из религиозных убеждений. Говорят, она на свои средства строит церкви. Она открыла несколько детских садов, причем запретила обслуживающему персоналу носить европейское платье, говоря, что в Японии есть свой прекрасный национальный костюм и нет нужды подражать Европе. Говорят, также, что, когда она еще была зрячей, она носила юбки из японской материи «касури».

– Значит раньше она видела?

– Да. Муж у нее тоже умер в Японии, теперь она совершенно одинока. Один раз она пробовала вернуться на родину – в Англию. Здешние англичане сшили ей тогда несколько приличных платьев, считая, что она должна показаться на родине, как подобает аристократке, а не в этом ужасном виде. Она много занимается благотворительностью и пользуется большим уважением. Женщина, которая ведет ее за руку, тоже приехала из Англии. Говорят, еще, что эта старая дама летом держит свою дачу открытой для всех церковных деятелей, приезжающих к ней по очереди отдохнуть от жары.

Суда еще раз оглянулся.

Фигура старухи в сером затасканном мешке мягко выделялась среди оживленно снующих по улице европейцев в ярких и легких костюмах. От нее вяло какими-то тишиной и покоем.

– Ест она нечто невообразимое. Готовит себе куриный суп, поев, добавляет в него воды по нескольку раз. Под конец получается какая-то безвкусная бурда. И так во всем. Свою комнату прибирает собственноручно, считая, что нехорошо пользоваться для этого чужими руками. Тазик, из которого она моется, всегда покрыт слоем грязи. Конечно, не видит, ничего не поделаешь, но все-таки это чересчур, мне кажется.

– Удивительная женщина. Из религиозных убеждений или нет, это неважно, но японцам не мешало бы вот так привязываться к тем местам за границей, где они живут.

– Да, да.

Ёко шла, сама взволнованная своим рассказом. Вдруг она обратилась к Суда:

– А правда, что христианские церкви сейчас ведут усиленную деятельность по привлечению верующих? Говорят, время сейчас для этого самое хорошее.

– Что, лето?

– Нет, война.

– Ах, война?

Суда стало неловко своей недогадливости, но Ёко продолжала говорить, словно не заметив его неловкости.

– Говорят, что война – лучший момент для привлечения новообращенных.

Суда казалось непонятным отношение к нему Ёко, которая могла говорить своим ясным голосом о таких вещах, не проявляя при этом ни малейшего волнения и не высказывая никакой критики, несмотря на то, что ее возможный жених мог быть призван в любое время на фронт. Что это такое? Недостаточное развитие чувств, обязанное болезням современности, или же необыкновенная упругость?

Какая огромная, до неузнаваемости огромная разница между этой японской девушкой и той японской женщиной, которая покорно провожала уезжавшего на фронт мужа, скрывая текущие из глаз слезы раскрытым белым веером!

Суда пытался приписать это даже простой неловкости, извинительной для невинной девушки, но он все-таки чувствовал себя так, как будто получил легкий щелчок по носу. Ему казалось, что между кивком Ёко в ответ на его слова, ее рассказом об английской даме и словами, что война дает наилучшие шансы для распространения христианства, между тремя этими вещами существует какая-то внутренняя связь, и вместе с тем казалось, что никакой связи между ними нет. Но так или иначе Ёко в своем телесном облике непререкаемо стояла перед Суда, и все эти три вещи исходили от нее.

Суда опять показалось, что ему слышен треск мотоциклета подруги Ёко, несущейся где-то вдалеке, по горам и долам. Этот треск казался ему победной песнью женщины, на которую можно положиться, и вместе с тем голосом женщины, в котором слышалось проклятие мужчинам.

Суда остановился у книжного магазина, торговавшего христианской литературой, и взглянул на книжные новинки. Какой-то иностранец, по-видимому, миссионер, говорил приказчику:

– Министерство внутренних дел оказывает радушный прием беженцам из Шанхая. Говорят, что оно согласно пускать даже без паспорта.

Когда Суда с Ёко свернули с этой улицы, Суда сказал:

– Кажется, и в Каруйзава уже есть беженцы из Шанхая.

– Да, да. Говорят, среди иностранцев, приехавших оттуда, много низкосортного элемента.

– Может быть, но все-таки, пожалуй, выгоднее дать им поскорее приют в Японии.

К бассейну можно было ближе пройти, свернув вправо с дороги, ведущей к площадке для гольфа, но Суда прошел до самого входа на площадку и оттуда спустился к воде.

Здесь из-под земли бил родник, дававший начало горной речушке. По ее берегу, в тени деревьев, пролегала дорожка для гулянья. Деревья были разных пород и росли густо, в чисто японском вкусе, но благодаря близости воды среди них порхало множество птичек, а на дне речушки росли водоросли, какие подаются к европейскому столу. Дорожка располагала к свиданиям влюбленных и этим напоминала тоже что-то европейское.

Когда Суда и Ёко подошли ближе к пруду Ундзё, с поросшего каштановыми деревьями холма спустилась, обнявшись влюбленная парочка. Он был краснощекий американец с довольно реденькой шевелюрой, она казалась японской девушкой, но развитые формы ее тела, особенно спина и бюст, а также большие, словно искусственно раскрытые глаза с одного взгляда говорили, что происхождение девушки не чисто японское. Мужчина был в сорочке с короткими рукавами. Он держал обнаженные руки скрещенными на груди. Девушка была значительно моложе мужчины и так и льнула к нему. Откровенная и смелая поза влюбленных, именно потому, что она была так откровенна, не вызывала никакого странного чувства.

– Кажется, японка «второго поколения».

– Да, кажется, так.

– Такие, приезжая сюда, чувствуют себя, наверное, словно вернувшимися на родину.

– А скажите, есть ли вообще счастье? – спросила Ёко и чуть-чуть покраснела. – Вам кажется, что его нет?

– Вот у них есть. Эта девушка ведь почти метиска. А что было бы, если бы все народы мира перемешались между собой? Возможно, что в отдаленном будущем так и произойдет.

– Нет, не хочу, – энергично потрясла головой Ёко и, схватившись за лозу, прошла по самому краю воды.

Осенние травы были уже в полном цвету.

На лужайке перед бассейном выстроилось множество велосипедов. Это были велосипеды большей частью совершенно изношенные, дававшиеся напрокат. Брошенные без присмотра ездоками, они выглядели скелетами.

Состязание, устроенное японцами и иностранцами, совместно посещавшими бассейн все лето, было, по-видимому, прощальным. Программа была составлена с расчетом доставить удовольствие всем присутствующим: состязание вплавь с пузырями за спиной, охота за куском хлеба, перехватывание арбуза, ныряние все это носило более характер развлечений, нежели серьезного спорта.

Так, например, в плавании «саженками» на пятьдесят метров принимали участие четыре группы: мужчины, женщины, мальчики и девочки, но разделения на японцев и иностранцев, разумеется, не было. Иностранным девушкам японские казались, вероятно, чересчур серьезными и неукоснительно относящимися к делу, но зато последние выходили победительницами почти во всех видах плавания. Они даже вытаскивали потерпевших поражение иностранных товарок за руки на бетонированный берег бассейна. Ход состязаний передавался по радио спикерами тоже разных национальностей – для иностранцев на английском, для японцев на японском языках. Распоряжался ходом состязаний негр с рупором в руках.

Каруйзавские дачники неохотно посещали даже такого рода сборища, в одном и том же состязании редко участвовало более пяти человек. В нескольких же состязаниях участников не было.

На лужайке по обеим сторонам бассейна сидело врассыпную не более двух-трех сотен зрителей.

Голубое небо и зеленая трава располагали к покою. Присутствие многочисленных иностранцев побуждало к вежливости, выражавшейся аплодисментами.

Суда и Ёко сидели на северном берегу бассейна, занимая места для приглашенных. Полуденное солнце палило и вызывало испарину, поэтому они не выдержали и бросились искать спасения на скамейках, расположенных в тени деревьев. Здесь им попалась на глаза группа японских и европейских девочек, дружно щебетавших о чем-то.

– Давайте пошлем ему письмо с выражением сочувствия.

– Давайте, давайте! Нет, постойте, ведь господин посол не прочтет по-японски. Ах, какая досада!

– А может, ты напишешь по-английски?

– Хорошо, напишу.

– Нет, все-таки лучше по-японски.

– Давайте напишем на обоих языках.

Девочки совещались о том, чтобы послать письмо послу Хьюгессену, раненому в Шанхае.

Суда не знал, каких национальностей были иностранные девочки, но не сомневался, что среди них находились и англичанки. Девочки были в возрасте учениц пятого-шестого класса начальных училищ.

Европейские девочки говорили по-японски не хуже, чем на своем родном языке, если бы не некоторая приторность и манерность тона, их нельзя было бы отличить по голосу от японок.

Наивная и искренняя затея детей до глубины души растрогала Суда. Он подумал, что устами их говорит само небо.

Что бы ни предпринимала Англия в Китае против Японии, это ни в какой мере не задевало детских сердец. Их невинное сочувствие несомненно должно было растрогать и раненого посла.

Суда и Ёко невольно переглянулись и тотчас же отвели глаза друг от друга. В это время на противоположном краю лужайки показалась та самая слепая англичанка, с которой они встретились по дороге. Она была окружена группой детей. Среди них находилась и одна японская девочка. Другая японочка, сидевшая прямо перед Суда, завидев старую даму, сразу же вскочила с места и бросилась к ней крича:

– Тетя, а мы тут решили написать письмо раненому послу.

– О-о, какие славные дети, – теплым тоном сказала дама, качнув головой, и начала нащупывать рукой, чтобы погладить ребенка.

Суда вдруг почувствовал, что у него на глазах выступили слезы, на минуту скрывшие от него светлую поверхность бассейна.