Когда Суда возвращался домой, то по дороге он услышал, как кто-то сказал:

– А вы заметили? Пение птиц совсем сменилось пением насекомых.

Сезон размножения полевых птиц кончился, и однажды ночью совершенно неожиданно – да, совершенно неожиданно громче обыкновенного грянули хоры насекомых.

Суда остановился в леске и подумал:

«Вот и осень пришла. Как быстро в одну какую-нибудь ночь.»

Отовсюду неслось посвистывание жучков «кантан».

В магазине сестры все чаще можно было слышать разговоры покупателей:

– Когда думаете возвращаться?

– Долго еще останетесь здесь?

Когда Суда проезжал на велосипеде по Ягасаки и по полям южных склонов плоскогорья, ковыль приветливо махал ему уже распустившимися метелочками, а горы, громоздившиеся вдали, виднелись отчетливее, чем раньше. Цвет облаков тоже стал совершенно иным.

Суда вспомнилась одна фраза у Сома Гёфу: «Где вы найдете на земном шаре еще такой народ, который, подобно японскому, имел бы обыкновение всякое письмо начинать с приветствий, связанных со временем года? Какое это прекрасное обыкновение даже в письме о собственном горе прежде всего упомянуть о сезонных явлениях природы и пожелать доброго здоровья тому, кому письмо назначено».

Начало осени в дачных местностях почти везде связано с неприятными переживаниями. Заметнее становится суетливость, словно какая-то сила гонит людей с насиженных за лето мест. Или, может быть, это справедливо лишь в отношении японцев. Одинаково загоревшие под летними лучами горного солнца обнаженные руки и ноги у японских и европейских девушек к началу осени у тех и у других выглядят иначе: у японских девушек цвет кожи дышит печалью. Или это, может быть, только так казалось японскому восприятию Суда.

Европейцы, по-видимому, не замечали наступления осени. Европейские дети, как ни в чем не бывало, продолжали в одиночестве играть в лесу, где дачи соседей-японцев стояли уже опустевшими. Это больше всего поражало Суда в Каруйзава. При виде детей Суда чувствовал, как его охватывает жалость к одинокому человеческому существу, но дети были, по-видимому, совершенно равнодушны к своему положению.

В лесу, поросшем смешанными породами деревьев, после полудня лучи солнца ложились косо и длинно, листья просвечивали насквозь, кругом царила какая-то омытая тишина.

В синеве детских глаз Суда тоже улавливал цвет осени.

– Японских детей надо больше приучать к одиночеству, иначе в головах у них не будут зарождаться идеи, – сказал Суда, но Ёко и Кэйко пропустили его замечание мимо ушей.

Обе девушки зашли в аптеку Бретта возле теннисной площадки купить туалетных принадлежностей.

Суда остался ожидать на улице и, чтобы убить время, пошел посмотреть на игру в теннис, зайдя с тыльной стороны площадки.

На площадке играла с тренером-японцем все та же миловидная веснушчатая девушка-иностранка. Она держала ракетку так, словно в ее руке был веер или дощечка для игры в волан. Твердый мяч был ей, очевидно, не под силу. Слабые кисти рук напоминали японскую девушку. Вместе с тоненькой шейкой, которую можно было обхватить пальцами одной руки, они казались болезненно очаровательными.

Каждый прыжок, каждое движение руки вызывало на ее лице улыбку. Эта улыбка не предназначалась тренеру и не имела никакого смысла. Она тоже напоминала одинокий цветок.

Двигавшаяся по земле длинная тень девушки казалась рядом с ней жуткой и грубой.

Девушка подошла к металлической сетке, чтобы подобрать мяч. У нее были пухлые округлые плечи, но при одном воспоминании о покрывавших их веснушках Суда невольно отвернулся в сторону.

Казалось, что не кожа девушки покрыта от шеи до плеч веснушками, а сами веснушки составляют ее кожу. Большие, светлые, налегающие друг на друга, они напоминали кожу морских змей, водящихся на больших глубинах. Во время детского концерта в церкви Суда сидел, очарованный божественной чистотой, веявшей от этой девушки, но когда он ближе пригляделся к ней у выхода и увидел эти веснушки, они вызвали у него ощущение тошноты.

Но, может быть, на вольном воздухе, освещенные лучами осеннего солнца, они в каком-то смысле гармонируют с природой?

– Если слишком обращать внимание на сезонные явления природы, пожалуй, идеи тоже не будут зарождаться в голове, – сказал самому себе Суда.

Суда окончил юридический факультет по отделению французского права, но, не найдя себе службы по специальности, сделался преподавателем английского языка в каком-то частном высшем учебном заведении, где служил до настоящего времени.

После разрыва с женой он неохотно выходил из дома, большей частью проводя время за книгой. Его старшей сестре, содержавшей магазин галантерейных товаров, образ жизни брата не нравился. Разговор о женитьбе на Ёко был поднят ею тоже с целью вывести брата из этой обстановки. Она мечтала устроить его в какую-нибудь иностранную фирму, пользуясь знакомством со своими иностранными клиентами.

Несмотря на профессию преподавателя английского языка, Суда не проявлял ни малейшего желания говорить с иностранцами по-английски, вызывая этим у сестры явное неудовольствие. Сестра была недовольна также и неопределенным отношением Суда к полученному им от отца небольшому наследству. С одной стороны, он как будто считал, что с распространением войны в Китае и с осложнением международного положения единственной опорой жизни является имущество, но, с другой стороны, у него была мысль, что его небольшое состояние не способно служить никакой опорой, и это раздвоение заставляло его относиться к наследству неопределенно.

В представление Суда об имуществе была примешана известная доля мечтательности. Иногда ему казалось, что в нем совершенно отсутствует инстинкт стяжания, иногда он чувствовал в себе необыкновенного скупца.

Временами в душе Суда возникало подозрение, что сестра нарочно хочет женить его на Ёко, чтобы заставить скупого брата спустить полученное наследство, из которого ей не досталось ни копейки, так как она вышла замуж самовольно, почти совсем порвав отношения с родным домом.

– На что же я буду содержать жену? Средств не хватит, – говорил Суда.

На что сестра отвечала с серьезным видом:

– Она совсем не такая, какой кажется. Современные барышни только с виду любят роскошь, а на самом деле очень экономны. Посмотри на них, когда они приходят в магазин за покупками. Жмутся так, что пропадает всякий интерес к жизни. Иные с места не сойдут, пока не выторгуют дамскую сумочку, стоящую двадцать восемь иен, за двадцать. Вот, например, дочь барона Охира. Уже четыре года, как носит одни и те же панталоны.

– Наверное, купила сразу целую партию, вот и носит.

– Да нет же, совсем нет. Ко мне приходит жена одного иностранца-коммерсанта. Она, правда, ездит в поезде во втором классе, но чемоданы ей доставляют на станцию содержателя отеля на велосипедах, а сама она едет в трамвае. Своих барышень она заставляет провожать себя тоже на велосипедах. Такого рода рационализация понемногу прививается и среди японских девушек.

После смерти отца сестра Суда почувствовала близость к брату, но это чувство выражалось больше в сетованиях на свою неудачную супружескую жизнь. По поводу оставшегося наследства они не говорили ни слова.

Суда все еще не выделил сестре части наследства, но не потому, что пользовался ее молчанием, а потому, что не знал, какова была на этот счет воля покойного отца. Естественнее всего, конечно, было предположить, что отец умер, не проронив ни слова о дочери от первой жены только потому, что стеснялся мачехи и ее сына, но также могло быть, что он считал себя совсем порвавшим отношения с дочерью. Недаром в детстве ее два раза возвращали домой из семьи, удочерившей ее, на том основании, что считали ее испорченной девочкой.

Отчасти вина здесь лежала и на матери Суда, но слабовольная мать скорее робела перед падчерицей, позволяя ей делать все, что она хочет. Это обстоятельство тоже заставляло Суда относиться к сестре неприязненно.

После того, как сестра вышла замуж, она оказалась, однако, ему полезной. Мать Суда не знала, что падчерица держала отделение магазина в Каруйзава, и была уверена, что Суда живет в гостинице. Разговор о браке с Ёко велся тоже по секрету от матери, и Суда поэтому чувствовал себя перед ней неловко.

Впрочем, не было похоже, чтобы сестра взялась собственноручно устраивать брачные дела Суда в отместку мачехе. Она жила довольно зажиточно, и ею в данном случае двигал не материальный расчет.

Единственно, чего не хватало для брака, это решимости у самого Суда.

Несмотря на то, что ему недавно лишь минуло тридцать лет, неудача раннего брака приучила его к осторожности. Ему казалось, что двадцатипятилетняя Ёко принадлежит уже другому поколению. Ему казалось также, что если он женится, ему придется постоянно беспокоиться о внутреннем состоянии жены. Эти заботы мешали ему почувствовать в Ёко свою будущую жену. Вместе с тем он был способен поддаваться и пылким увлечениям, пусть хотя бы и минутным, но идущим из глубины сердца, подобным тому, какое он испытывал сейчас к этой невинной и чистой европейской девушке. Быть может, это была вина европейских книг, которые Суда читал с жадностью и которые создавали в нем неуравновешенность фантазии?

Когда сестра спросила у Суда, какое впечатление произвела на него Ёко, Суда ответил:

– Трудно иметь дело с девушками, которые ничего не читают и все знают.

Сестра от неожиданности даже не нашлась, что сказать.

– Меня интересует, способна ли она ставить себя в положение другого.

– Что ты городишь? Это тебя надо спросить об этом, – смеясь сказала сестра.

Так или иначе Суда предстояло решить свое отношение к браку, прежде чем сестра и Ёко покинут Каруйзава. Дело сводилось к непосредственному предложению руки Ёко. Подобно тому, как наступающая осень гнала дачников в город, так и вопрос о браке подгонял Суда, не давал ему покоя. По мере того, как его все глубже охватывали настроения, юный образ Ёко все сильнее стучался к нему в грудь. Ему уже начало казаться, что разлука с ней ввергнет его в пучину невыносимого одиночества.

Ёко с подругой вышли из аптеки.

– Кэйко-сан, посмотри, та самая красавица, – тихо проговорила Ёко, встав рядом с Суда.

– Все-таки это француженка, – добавила она.

– Вот бы вам посмотреть: она вся усыпана веснушками, – сказал Суда.

Кэйко сделала откровенно презрительную мину:

– Фу, какой вы. Бог знает, на что смотрите…

Ёко глядела на играющую в теннис девушку без всякого выражения на лице.

– Вы, кажется, уже давно на нее смотрите, – сказала она Суда.

– Посмотрите на тренера, как он загорел на солнце.

Сзади теннисной площадки пролегала дорожка, а за ней, возле того места, где стояли Суда и девушки, во всем великолепии цвели еще подсолнухи, образуя естественную изгородь перед дачей, где жила девушка.

Все трое двинулись по направлению к главной улице. По дороге Суда заглянул в хижину, принадлежащую одному из местных жителей.

– Вы не обратили внимания на женщину, которая там сидела? – сказал он.

Ёко тотчас же ответила:

– Я не заметила.

– Довольно красивой наружности. Она сидела задумавшись и держала на руках младенца.

– Ну и что же?

– О ней на днях сообщалось в газетах. Ее муж был призван в армию в июле, но его долгое время не отправляли на передовые позиции. Нес ли он гарнизонную службу или еще по какой причине, не знаю. И вот эта женщина отправила в полковую канцелярию прошение, чтобы мужа отправили на фронт. И дочку, ученицу начальной школы, тоже заставила написать об этом. Оба письма были помещены в газете. Письмо девочки написано замечательно.

Ёко и Кэйко молча обернулись.

– Не знаю, подействовали ли их письма, но ее муж наконец получил распоряжение отправиться на фронт. На днях он приехал прощаться.

Рассказывая об этом, Суда остановился.

– Видите, вокруг дома сложены дрова? Это местная юношеская организация заготовила для нее.

Дрова были, по-видимому, только что нарезаны из ветвей деревьев смешанных пород. Сложенные в поленницы, достигавшие до карниза крыши, они производили внушительное впечатление.

Самый дом, состоявший всего лишь из одной комнаты и прихожей с земляным полом, представлял собой довольно жалкое строение, похожее скорее на полуразвалившийся сарай.

Выкрашенная в черный цвет крыша была погнута, на раздвижных дверях бумага висела клочьями. Пол в прихожей не был даже цементирован. Трудно было себе представить, что здесь обитают люди.

Сбоку хижины пролегала узенькая канавка, по которой весело бежала чистая ключевая вода.

Пока Суда прислушивался к ее журчанию, Ёко и Кэйко ушли вперед.

Испытала ли что-нибудь Кэйко, недавно тоже проводившая мужа на фронт, выслушав рассказ Суда?

Образ женщины, провожавшей мужа и закрывавшей лицо веером, и образ этой женщины, отправившей прошение и неподвижно сидевшей на ветхих циновках при слабом свете небольшой электрической лампочки, были Суда понятнее и ближе, чем образ Кэйко, мчавшейся в Каруйзава на мотоциклете сразу же после проводов мужа. Молодая обитательница этой полуразвалившейся хатенки сидела с обнаженной грудью и кормила младенца. Грудь была полная и гармонировала с румяным, круглым лицом молодой матери. В ее позе было много естественной простоты. Чувствовалось, что женщина может просидеть так бесконечно долгое время.

Суда догнал девушек и заговорил:

– Вы знаете, когда я ехал сюда из Токио, на одной станции я видел проводы морского офицера. Сидевшие в поезде американцы не могли разобрать в толпе провожавших, где стоит его жена, и спросили меня. Я сказал им, что жена та женщина, что стоит с раскрытым белым веером. И все-таки они не сразу нашли ее. А между тем эта женщина, державшая сначала веер у груди, поднимала его все выше, пока не закрыла наполовину глаз. Она тихо смотрела из-за него на уезжавшего мужа. Когда поезд тронулся, сидевшая передо мной американская парочка вдруг слилась в поцелуе.

– О-о – воскликнула Ёко. Щеки ее покрылись легким румянцем.

Кэйко прошла еще несколько шагов и наконец проронила:

– Это во вкусе иностранцев.

– Что? – переспросил Суда, не поняв смысла слов.

– Я опаздываю к содержателю конюшни, которому обещала прийти. До свидания, господа, – ответила Кэйко и свернула в сторону.

– Кэйко-сан! Хорошо, если бы было извержение Асама-яма, а? – крикнула ей в след Ёко.

– Да, в самом деле, – обернувшись, ответила Кэйко и, помахав рукой, пошла по боковой дороге.

Ёко чему-то улыбалась про себя.

Суда почувствовал себя немного обескураженным и спросил:

– А что случится, если будет извержение Асама-яма?

– Случится одна хорошая вещь.

Ёко продолжала улыбаться, но в ее тоне прозвучала ласка.

– Скажите, вас не утомляет общество Кэйко? – спросил Суда.

Ёко утвердительно кивнула головой и ответила с неожиданной откровенностью:

– Признаться, да. Она действует на человека немного утомительно.

– Быть может, даже и на мужа?

– На мужа? Ну, это уж чересчур.

Суда рассмеялся. Слово «муж» прозвучало в устах Ёко мягче, чем всегда, и это произвело на него странное впечатление.

– Чему вы смеетесь?

– Я думаю, что муж тоже должен утомляться, раз она утомительно действует на других.

– Вы думаете?

У дороги на столбе была наклеена телеграмма с новостями о шанхайских событиях. Суда и Ёко остановились перед ней.

Сообщалось о воздушной бомбардировке, произведенной эскадрильей японских аэропланов, перелетевших через море. Ёко вдруг подняла голову и посмотрела вверх, вероятно, под впечатлением прочитанного.

Облака, окрашенные лучами заходящего солнца, дышали осенью. Суда решил проводить Ёко до дома и свернул за ней на улицу Микаса.

– Кстати, о Шанхае, – заговорила Ёко, словно вспомнив о чем-то. Та самая дама англичанка из аристократической фамилии…

– Слепая, которую мы видели возле бассейна?

– Да, она. Говорят, что она подверглась допросу в связи с тем, что на ее имя поступали крупные переводы из Английского банка в Шанхае. Это навело на подозрения. Говорят, что после этого она даже переписала наново свое завещание.

– Почему же?

– Потому что ей было неприятно. По прежнему завещанию на оставляемые ею средства должны были содержаться одиннадцать или двенадцать церквей, а теперь она уменьшила их число всего до семи.

– Смешно.

– Нет, в самом деле. Вы подумайте. Муж ее умер здесь. Она купила несколько тысяч цубо земли на побережье, где он скончался, чтобы и самой стать могильной землей в Японии. Живет, во всем отказывая себе. А сколько пользы обществу принесла, сколько дел благотворительности сделано ее руками, пусть даже только через церковь. Живет уже около двадцати лет в Японии. Все ее знают.

– Ей нужно было перевести деньги в какой-нибудь японский банк. Было бы спокойнее.

– Это не так легко сделать. Огромное состояние, и потом все-таки Английский банк…

Суда кивнул головой.

– Но это правда, что она не совсем понимает японцев. Она очень недоверчива к людям, – может быть, из-за того, что не видит. Верит только своей горничной, которая вышла было замуж, но опять вернулась к ней… У горничной недавно умер тесть, и она просила у хозяйки отпустить ее дня на два или на три в дом покойного. Хозяйка сказала, что тесть не отец, а чужой человек и ходить туда нечего, будь родной отец – дело другое. Горничная возразила, что тесть был к ней добрее родного отца и что она обязана отдать последний долг покойному, но хозяйка так и осталась на своем, не пустила ее.

Сзади послышался шум автомобиля. Суда и Ёко дали дорогу, но автомобиль, рявкнув сиреной, внезапно остановился.

На дороге лежал мальчик, по-видимому, из местных жителей и упрямо ревел, катаясь по земле.

Автомобиль принадлежал консульству одного мелкого южноамериканского государства. На подушках заднего сиденья находилась жена консула, а сам консул сидел за рулем. Видя, что с мальчишкой нельзя ничего сделать, консул перестал давать сигналы, оставив машину стоять на месте.

Поравнявшись с автомобилем, Ёко круто свернула на боковую тропинку, спускавшуюся под гору.

По обеим сторонам тропинки цвели богородицына трава и маргаритки. Голубенькие цветочки богородицыной травы уже тонули в вечернем воздухе.

– Дипломатические агенты крупных государств из-за войны почти все вернулись в Токио. Отдыхают только консулы таких государств, – сказала Ёко.

– Мы, значит, тоже в компании маленьких государств.

– Ну, вы скажете.

Ёко подняла голову и посмотрела на Суда.

Они вошли в лиственничный бор.

– Тетя уже уехала в Токио, – сказала Ёко почти шепотом.

Суда посмотрел на нее с недоумением.

– Как? Разве вы не слышали от вашей сестры? У нас ведь нет в Карузава своей дачи. Я жила у тети.

Слова Ёко поразили Суда.

– Я не знал этого.

– Я осталась совсем одна.

– Значит, вы ждали моего решения?

– Да, решайте, пожалуйста.

– Я уже решил, – сказал Суда и привлек к себе Ёко.

Ёко кивнула головой и почти упала к нему на руки. Прикосновение к ее теплым губам наполнило грудь Суда неизъяснимым чувством.

Это совсем не как у американцев, мелькнуло у него в голове. Ему сразу же вспомнилось несколько сцен проводов на фронт. Он уже не мог подавить в себе желание, чтобы Ёко помнила о нем всем своим прекрасным, молодым телом. И Ёко, казалось, была готова ответить этому желанию.

– Я уже решил. Я колебался, потому что вы не показывали решимости.

– Я? Ах, я так счастлива!

Ёко подняла руку, чтобы поправить прическу, и посмотрела на Суда, мигая своими большими ресницами.

– У меня только не было уверенности. У вашей сестры такие трудные требования.

– Что вам говорила сестра?

– Что надо совершенно изменить вашу жизнь.

– Только-то?

– Да, но ведь это такое серьезное дело.

– И если бы у вас не было уверенности, что вы в состоянии изменить мою жизнь, вы бы вышли за меня замуж?

– Да, что же поделать.

– Дело не в требованиях сестры, а в вашей воле.

– Я понимаю, – произнесла Ёко и кивнула головой. – Дайте мне возможность так думать.

– Лишь бы была ваша воля, не будет ничего трудного.

– Это кажется, не совсем так. Может быть, я просто не догадалась бы, если бы мне не указала ваша сестра. Теперь – дело другое.

– Ну хорошо, а все-таки к чему же мы пришли?

– Я? Нужно подождать еще немного.

Суда отказывался понимать Ёко: она находилась в его объятиях, на ее губах еще горел его поцелуй, она не сопротивлялась и вместе с тем решительным тоном говорила ему такие вещи.

– Значит, что же? Вы принимаете меня как человека, но вам не нравится мой образ жизни, так что ли?

– Ах, глупенький. Совсем, совсем не то, – сказала с улыбкой Ёко и прижалась щекой к груди Суда.