Сестра передала Суда странные слухи, ходившие по городу. Говорили, что китайцам запрещено пользоваться режущими инструментами, какого бы рода они ни были. Китайские портные, как всегда, открывшие свои мастерские в Каруйзава на летний сезон, не могут заниматься кройкой, так как им не позволяют пользоваться ножницами. Они в состоянии продавать лишь готовые вещи и не имеют права принимать новые заказы. После происшествия в Тунчжоу это признано опасным.

– Что за чепуха, – сказал пораженный Суда. – Что могут сделать портновскими ножницами несколько китайцев, приехавших сюда?

– Правда, странно. Но все так говорят.

– Даже стыдно слушать такие выдумки. Кто это вынес такое постановление? Полиция?

– Нет.

– Городская управа?

– Нет. Должно быть, иностранцы.

– Иностранцы?

Суда некоторое время не прерывал молчания. Он думал: «Хорошо, что это исходит не от японцев. Насчет иностранцев тоже сомнительно, но от них еще можно ожидать». Суда не то, чтобы сочувствовал положению китайцев. Он просто инстинктивно негодовал. Негодовал потому, что и в других местах бывали нелепые проявления предосторожности, родившейся из чувства презрения белых к желтой расе, подобные этому запрещению пользоваться режущими предметами. У японцев такое несправедливое презрение к представителям других рас выражается в иных формах.

В субботу во время полуденной давки на улице, возле почтовой конторы, была раздавлена велосипедистом собака. Какой-то европеец, наверное, владелец собаки – схватил ее под мышку и, размахивая кулаком над головой, побежал с ней к ветеринару. После полудня на месте происшествия, на перекрестке трех улиц, стоял уже полисмен, регулировавший движение. Будь на месте европейца японец, он также негодовал бы и жалел раздавленную собаку, но в поведении европейца бросалось в глаза не это, а побуждения явно гуманитарного свойства, способствовавшие созданию общества покровительства животным.

«Вот что значит город иностранцев – сразу же назначат полисмена для регулирования уличного движения», – подумал Суда.

В Каруйзава существовало общество дачников владельцев земли и домов, имевшее большое влияние в городском управлении и полиции. Прежде членами его в подавляющем большинстве состояли миссионеры, и общество отличалось своей строгостью и аккуратностью. Говорят, что было время, когда общество дачников-иностранцев почти нераздельно держало в своих руках бразды городского управления, вплоть до обследования и ограничения продажных цен в магазинах. Еще и теперь публичные места закрываются здесь по воскресеньям. Из магазинов в воскресные дни теперь не работают только один-два, торгующие религиозной литературой, но прежде закрывались почти все, наполовину в принудительном порядке. Молитвенных домов в настоящее время здесь имеется четыре.

Возможно, что со временем Каруйзава превратится в фешенебельную дачную местность, посещаемую преимущественно японцами, а из иностранцев членами посольств и коммерсантами, причем дачи миссионеров в стиле горных хижин перейдут в руки японцев, но порядок и общественные нравы, введенные миссионерами, останутся еще на долгое время. Еще и теперь оживление, царящее на улицах Каруйзава, носит весьма скромный характер. Кроме велосипеда, верховой езды, тенниса, гольфа, плавания и других развлечений спортивного характера, никаких иных не существует. Совершенно не чувствуется и запаха пудры. Для молодежи обоего пола, привыкшей к городской атмосфере с ее кинематографами и кафе, Каруйзава представляет мало привлекательного. – В нынешнем летнем сезоне в большую моду вошло ходить с обнаженными ногами, – говорили некоторые наехавшие из Токио.

– В этом году часто стали заказывать юката, с удивлением вторили портнихи. Несмотря на чисто дачный характер местности, в Каруйзава не было принято выходить на улицу в халате и с обнаженными ногами. Дачники гуляли, строго одетые, словно по проспекту Гинза. Это казалось смешным, но имело крепкие корни в желании не нарушать вежливости в отношении европейцев и приобрело характер обычая, поддерживавшего корректный облик города. Но, с другой стороны, в большом ходу были легкие европейские спортивные костюмы, дозволявшие держать ноги совершенно открытыми Молодые девушки, загоревшие под лучами горного солнца, выглядели жизнерадостными и дышащими здоровьем.

В течение одного лета через почтовую контору проходило до одного миллиона, а через банк – до пятисот тысяч иен, т. е. в обращении было около полутора миллионов иен – сумма очень большая для дачной местности, но, несмотря на это, буржуазный запах совершенно не выбивался наружу: дачники не поражали роскошью своих костюмов и не допускали никаких излишеств. Отвратительное преклонение перед всем европейским совершенно отсутствовало. Европейцы составляли лишь необходимый couleur local. Возможно, что со временем оживление и бесшабашная сутолока, с свойственные чисто японским новым увеселительным местам, охватят и Каруйзава, и она превратится в многолюдный курорт, где тон всему будут задавать вкусы нуворишей. Но пока позади главных улиц, принявших городской облик, все еще продолжала царить чистая, свежая атмосфера горной жизни, и этим Каруйзава была обязана европейцам, что вызывало у Суда невольное восхищение.

Но вот теперь, оказывается, этот порядок принял странные формы, выразившиеся в запрещении китайским портным пользоваться ножницами. Суда не мог отнестись к этому спокойно.

Он вспомнил, между прочим, что китайские рестораторы по-прежнему продолжают заниматься своим промыслом. Он сказал, смеясь сестре:

– Позволь, но разве это не странно? Что опаснее – портновские ножницы или поварской нож? Ведь здесь имеются два китайских ресторанчика «собая», которые работают как следует.

Действительно, ресторанчики ломились от публики, особенно в ночное время. Приказчики из магазинов, шоферы и прислуги были их завсегдатаями. Ресторанчики продавали на вынос, доставляя пищу дачникам на дом.

– В самом деле, – сказала сестра Суда, но видно было, что она не придает вопросу большого значения.

– Похоже больше на детские сказки. Если даже здесь портных-китайцев больше, чем рестораторов, то все равно их наберется с десяток, не больше.

– Это еще ничего, если бы детские сказки. Беда в том, что-сказки-то очень нехорошие. Допустим, что это нелепое требование выдвинуто иностранцами, но как же это допустила полиция?

Трудно было, однако, поверить, что это выдумка иностранцев.

– А знаешь, что еще говорят? Будто в Каруйзава разрешается приезжать только тем, которые имеют здесь торговлю. Дачникам-китайцам въезд будто бы воспрещен.

– Глупости, не может этого быть. Советую тебе не особенно болтать об этом.

– Я совсем не болтаю. Но, на самом деле, в этом году совсем нет дачников-китайцев.

– Это совсем не потому, что их не пускают. Просто не едут. Китайцам, наверное, теперь совсем не до дачной жизни.

Члены посольств третьих держав, и те вернулись в Токио, оставив только свои семейства. Естественно, что не приезжают на дачу и члены китайского посольства. Японские политические деятели были заняты экстраординарной сессией парламента, представители деловых кругов вели свои приготовления в связи с китайским инцидентом. Потому семейства приезжали на дачу большей частью без своих глав.

– Хорошие рестораны жалуются, что совсем не видно постоянных посетителей.

– А как твои дела? – спросил сестру Суда.

– События тоже очень отразились. Хорошо, если к концу лета удастся свести концы с концами.

– Зачем же ты приезжаешь со своей мастерской в такую даль?

– Зачем? Ну, для того, чтобы наслаждаться прохладой. А потом, на два летних месяца расстаюсь с мужем – обоим хорошо. Никак не могу отказать себе в этом удовольствии, – ответила, смеясь сестра.

Сестра была от другой матери, и Суда сказал, что она пригласит с собой в Каруйзава несчастную родную мать, но сестра не показывала на малейшего намерения. Владельцы магазинов, открывшие летом свои отделения в Каруйзава, делали это отчасти из желания отдохнуть от столичной жары, отчасти из тщеславия, отчасти из расчета привлечь своих дачных клиентов и в главные отделения в столице. Их магазинчики в Каруйзава играли ту же роль, что экспонаты, отправляемые на выставку, либо стоячие плакаты, выставляемые перед магазинами.

Подобные же соображения руководили, вероятно, и сестрой, но ее салон дамских нарядов работал гораздо хуже других, которых, вообще говоря, в Каруйзава было очень много. Можно было поверить словам сестры, что в этом сезоне едва ли удастся оправдать даже расходы по аренде помещения.

– Просто в привычку вошло приезжать сюда каждый год, вот и все, – говорила сестра.

Помещение для мастерской арендовалось ею ежегодно. С течением времени аренда приобрела уже характер неотъемлемого права, и сестре, вероятно, просто чего-то не хватало бы, если бы она не приезжала сюда.

– А ведь товар у тебя упал в качестве.

– Что же поделать? Хороший материал не имеет большого хода. Солнце здесь дает очень сильные ультрафиолетовые лучи, материи, выставленные в магазине, выцветают и портятся. Тут даже есть специальные магазины, торгующие браком и остатками. Один китаец недавно очень пострадал: привез хорошие старые шелка, а покупателей нет, материалы выцветают – сам не рад был, что приехал. А прежде интересные материалы привозили.

Во время беседы пришла девочка из русского салона дамских нарядов. Она была в белом платье с красной оторочкой и красных башмачках. Суда как раз пил горячий чай «банча».

– Хочешь чаю?

– Я не люблю японский чай.

– Хочешь персиков?

– И персики не люблю.

– Значит, все японское не любишь?

– Нет, о-данго люблю и сладости люблю, – с улыбкой ответила девочка. В ее улыбке, неопределенной и скрывающей смущение, было что-то от улыбки японской девочки. На вид ей было можно дать лет шестнадцать или семнадцать. Она была ростом выше Суда, с уже резвившимися формами. В ее лице было что-то соколиное.

Как и у многих детей русских эмигрантов, ведущих полную лишения жизнь на чужбине, у девочки не хватало породистости. За внешней неприветливостью, однако, чувствовалась подкупающая общительность. Выражение упрямства и заносчивости смягчалось выражением печали на лице.

Узнав, что девочка любит сласти, Суда принес печенье, какое оказалось под рукой. Девочка протянула обе руки. Суда поразился их необыкновенной величине.

– А ты китайскую лапшу кушала когда-нибудь? Китайские кушанья? У них стол вкусный. Пойдем когда-нибудь?

Девочка молча кивнула головой.

– А правда, что китайским портным нельзя теперь шить?

Смысл слов, сказанных Суда, оказался непонятен девочке.

– А что, китайские портные шьют европейское платье?

– Шьют, – простодушно ответила девочка.

– Ну вот, посмотри, я же говорил, что это вздорные слухи.

– Если тебя это так заботит, пойди и посмотри сам.

– Идея, – сказал Суда и вышел на улицу.

Он вошел в ближайший переулок и заглянул в китайскую портняжную мастерскую. Хозяина не было видно. В мастерской строчили на ножных машинах две-три японские девушки. Они шили дамские платья. То же самое, должно быть, было и у мужских портных.

– Но откуда пошли такие слухи? – подумал Суда.

Выйдя снова на большую улицу, он вошел в китайский ресторанчик. Выбор был сделан не намеренно, а просто потому, что в этом городке не было других мест, кроме китайских ресторанчиков, где можно было бы на скорую руку, легко и просто закусить, и выпить.

У входа сидел толстый хозяин и щелкал на счетах. Посетителей никого не было: был еще ранний час, оживление наступало ближе к ночи, когда закрывались другие магазины. Суда сел за грязноватый столик и, разглядывая развешанные на стене олеографии с изображением китайских красавиц, стал в одиночку потягивать лаошу.

В это время в ресторанчик вошли, обнявшись дочь хозяина и дочь зеленщика.

Дочь зеленщика обнимала китайскую девочку рукой за плечи. Пройдя с ней к самому дальнему столику, она осторожно села там, чуть-чуть покраснев от стеснения. Китаянка с серьезным выражением на лице села против нее, но быстро поднялась с места, подошла к конторке, за которой сидел отец, и что-то сказала ему.

Должно быть, и китайский ресторатор, и зеленщик приезжали ежегодно в Каруйзава для торговли, и молодая китаянка, вероятно, пригласила свою товарку дочь зеленщика – к себе в гости. Как той, так и другой можно было дать лет по четырнадцать-пятнадцать.

Дочь зеленщика заметно выделялась среди других девушек Каруйзава. Сейчас она была в тонком шерстяном кимоно, подпоясанном креповым поясом, днем же разъезжала на велосипеде в куртке с иероглифами, обозначавшими фирму отца, и в панталонах, собирая заказы и развозя по домам покупки. Иногда она повязывала свои короткие волосы жгутом, скрученным из полотенца. Несмотря на то, что в лавке зеленщика работало несколько мужчин и в рабочих руках дочери не было большой нужды, она старалась быть всегда впереди всех, а вечером проворно заносила в книгу дневные операции. Непоседливый характер, по-видимому, гнал ее на улицу даже ночью.

У молодой китаянки было добродушное, пухлое лицо, каких не бывает у японских девушек. Разрез глаз и маленькие губки были прелестны и оживляли специфически китайский цвет ее немного флегматичного лица. Суда был поражен, когда девочка вдруг закричала на кого-то громким голосом. Даже у себя дома она говорила большей частью по-японски. На ней было надето простенькое европейское платье.

Грязная обувь у европейцев больше всего бросается в глаза. Такую обувь в Японии можно встретить на китайцах и на русских. Содержателями ресторанов тоже являются преимущественно китайцы и русские. Неужели можно с такими кулинарными познаниями жить на чужбине? – думал Суда с недоумением. Мысль его делала неожиданные скачки, переходя с одного предмета на другой.

Люди, работавшие в этом китайском ресторанчике, не лишились родины подобно русским. Тем удивительнее было для Суда их спокойствие – быть может, только внешнее, – не возмущаемое даже тем, что события захватили уже и Шанхай.

Девочки совсем не говорили о событиях.

– Не пойдешь смотреть состязание пловцов в бассейне? – предложила китаяночка, но дочь зеленщика ответила прямым отказом.

– Днем? Нет, днем я занята.