Когда США в августе 2021 года выводили свои войска из Афганистана после затяжной двадцатилетней войны, в международном аэропорту имени Хамида Карзая в Кабуле творился хаос. Десятки тысяч афганцев, граждан США и других стран всеми силами пытались попасть в самолеты и улететь в какое-нибудь безопасное место. На кадрах со взлетной полосы видно, что люди хватались за взлетающие самолеты в отчаянной попытке покинуть страну. В этой крайне нестабильной ситуации для обеспечения безопасности аэропорта была развернута 82‑я воздушно-десантная дивизия армии США. В отличие от Национальной гвардии и двух батальонов морской пехоты, которые также присутствовали на месте, военнослужащие 82‑й дивизии использовали новую пространственную технологию, которая давала трехмерное изображение аэропорта. По данным Командования перспективных разработок Сухопутных войск США, эта виртуальная визуализация обеспечила более точное и детальное изображение местности и позволила командирам разобраться с направлениями человеческих потоков и выявить потенциально уязвимые места452.

Эта использованная в Кабуле новая технология под названием One World Terrain дает возможность заглянуть в будущее эстетики войны. Она лежит в основании той виртуальной мечты, которую сейчас пытается реализовать Командование перспективных разработок, – симуляция войны в глобальном масштабе. Американские военные уже заключили контракт с частной компанией Maxar Technologies, которая специализируется на космических и визуальных технологиях, а в данный момент разработка проекта ведется в сотрудничестве с Институтом креативных технологий, компанией Bohemia Interactive Simulations и другими партнерами. One World Terrain представляет собой обширную базу данных, которая объединяет изображения со спутников, самолетов, беспилотников, из картографического проекта OpenStreetMap и других источников, обеспечивая комплексное 3D-моделирование всего земного шара, в том числе внутренних помещений зданий, подземного и подводного пространства. Будучи военной версией Google Earth, One World Terrain предлагает наиболее подробные и обширные на сегодняшний день данные о земной поверхности, представляя их в виде трехмерного эллипсоидного изображения планеты с географической привязкой.

Но в отличие от Google Earth, перед базой данных One World Terrain стоит задача сформировать геопространственную основу для всех синтетических обучающих сред и тренажеров-симуляторов в армии США. В настоящее время многие тренажеры-симуляторы несовместимы друг с другом, однако на базе One World Terrain должен быть сформирован «единый глобальный планетарный „движок“, соответствующий требованиям к обучению и симуляции»453. Это позволит американским военнослужащим через армейскую компьютерную сеть получать доступ к облачному сервису всякий раз, когда они оказываются в так называемой точке необходимости454. Одним кликом на симуляторе земного шара военнослужащий сможет сразу же оказаться в любой точке планеты – потенциальном месте боевых действий, – чтобы отработать свое задание в условиях внешне точной цифровой реплики реальной среды. Более того, на этой базе данных строятся не только учебные системы, но и во все большей степени боевые системы армии США. По утверждению бригадного генерала Уильяма Глейзера, ответственного за процесс создания синтетических обучающих сред, «все это действительно начиналось как инициатива специалистов по симуляциям, но гораздо большее распространение получило среди специалистов по планированию операций. Если нам удастся объединить два этих круга специалистов в один, это будет большим успехом»455. На первой стадии контракта Maxar Technologies был сделан акцент на моделировании и обучении, а на второй стадии происходит расширение этих технологий для поддержки мультидоменных операций456 и автоматизированных систем управления войсками. Иными словами, подготовка к войне и ведение войны будут полностью интегрированы в рамках одной и той же цифровой платформы. На момент, когда я пишу эти строки, созданы лишь отдельные фрагменты набора данных (dataset) глобальной симуляции, однако ожидается, что в течение 2023 года она выйдет на полный оперативный потенциал, а в ближайшие годы Министерство обороны США выделит значительные средства на ее дальнейшее развитие457.

Рис. 6.1. Компания Bohemia Interactive Simulations интегрирует свою серию Virtual Battle Space с платформой One World Terrain, что позволит создавать виртуальные модели поля боя для обучения и практического применения по всему миру. Источник: Bohemia Interactive Simulations

Возможно, здесь присутствует неслучайное совпадение, что завершение боевых действий в Афганистане, способствовавших расширению эстетики войны в первые два десятилетия XXI века, также позволило протестировать ее дальнейшую эволюцию. Появление платформы One World Terrain и синтетической обучающей среды на ее базе означает, что милитаризация и операционализация эстетики, начавшиеся примерно 250 лет назад с нескольких аналоговых военных игр в прусской армии, достигли глобальных масштабов. Игра и война, потенциальное и актуальное, воображаемое и реальное теперь будут еще более тесно интегрированы по мере превращения всей планеты в единое большое поле возможных сражений. Поскольку любое место потенциально является «оперативной средой», а любая «оперативная среда» – виртуальным учебным полигоном для неоднократной отработки боевых задач, все мы очень скоро будем жить внутри глобальной военной симуляции, работающей на полную мощность. Если Бог Лейбница создал лучший из всех возможных миров, пусть даже и полный несчастий, то военный техно-эстетический аппарат пребывает в процессе создания его негативного образа – глобальной зоны военных действий, зловещего мира разрушения, мерилом совершенства которого выступает максимально эффективная организация насилия.

Рис. 6.2. Идентифицируя постройки, растительность и иные особенности местности, пользователи обрабатывают первичные данные в One World Terrain для создания функциональной симуляции. Источник: Institute for Creative Technologies. One World Terrain: Geospatial Data at the Point of Need. YouTube. https://www.youtube.com/watch?v=6Avi4CiZ-CU

В сравнении с этими сегодняшними начинаниями технологии, представленные в «Серьезных играх» Харуна Фароки, теперь кажутся чуть ли не примитивными и устаревшими. Однако проблемы, которые ставит инсталляция Фароки, никуда не деваются. Платформа One World Terrain множит иллюзии безопасности и контроля, осуществляя техно-эстетическое сотворение наполненных насилием подделок будущего, которые только и ждут, чтобы воплотиться в реальность. Тем самым One World Terrain порождает странную разновидность галлюцинаторной анестезии. Солдаты погружаются в мир, в котором оттачивают до совершенства свои навыки, многократно выполняя задачи в замкнутом контуре цифрового тренировочного поля. После этого солдаты – во благо или во вред себе – окажутся под воздействием галлюцинации воображаемого мира, ими же созданного. В то же время галлюцинация функционирует таким образом, что она притупляет восприятие реалий за ее пределами. Эстетика войны, стабилизирующая эмоции солдат и перекраивающая их сенсорный аппарат в синтетической обучающей среде, призвана вызывать избирательную анестезию, стойкую бесчувственность к жестоким реалиям войны. Продолжающееся производство таких превентивно гарантированных, подвергнутых анестезии версий будущего в глобальном масштабе не может не притупить осознание того, что Клаузевиц называл присущим войне «элементом – единоборством», того реального жестокого физического насилия и хаоса, которое она приносит людям, обществам и культурам458. Реалистичные, но не связанные с войной варианты будущего можно будет затем легко отодвинуть в сторону, после чего военный сценарий, успех которого уже может быть удостоверен многочисленными отработками на симуляторе One World Terrain, окажется предпочтительным по сравнению с непредсказуемыми, медленными и обременительными итерациями дипломатических переговоров.

Эта галлюцинаторная анестезия заодно обозначает пределы военного творческого воображения. Несмотря на привлечение на свою сторону эстетических технологий и эстетических концепций, военные институты США раз за разом демонстрировали глубокие провалы воображения, когда дело доходило до понимания их противников. В частности, комиссия по расследованию терактов 11 сентября пришла к хорошо известному выводу, что главной причиной этих нападений, которые спровоцировали затяжную войну, продолжавшуюся два десятилетия, был именно «провал воображения», не позволивший должным образом понять угрозу459. Однако упрощенное построение военных сценариев не является искомым ответом на эту проблему. В обширном корпусе теоретических работ утверждалось, что способность эстетики порождать «эмпатию» – в смысле «способности понимать мысли и чувства другого» – является одной из ее основных характеристик и главных сильных сторон, но, несмотря на это, эстетика войны как набор медиатехнологий и как набор идей последовательно игнорирует автономию, убеждения и, шире, культуру противников. Население недружественной территории сводится к угрозе, которую нужно устранить, или к материалу, который требуется переделать, – либо эстетика войны просто не обращает на этих людей никакого внимания.

Хорошей иллюстрацией этого провала воображения могут служить опубликованные не так давно литературные произведения ветерана войны в Ираке Фила Клэя. После удостоенного ряда премий сборника рассказов «Передислокация» – одного из лучших художественных произведений на материале войн XXI века под руководством США, – Клэй в 2020 году представил свой первый роман «Миссионеры». В нем описывается особая разновидность войны – имеющая глобальный масштаб, с взаимосвязанными эпизодами и использованием современных технологий. Эта война безмолвно бушует по всему миру, не останавливаясь даже после возвращения политики великих держав, последовавшего за вводом российских войск в Украину в 2022 году. Один из главных героев романа – Хуан Пабло, наемник из Колумбии, прошедший подготовку в американском спецназе. Перемещаясь по всему миру, с одного цифрового поля боя к другому, он прибывает в ОАЭ и присоединяется к группе наводчиков, чтобы увеличить точность ракетных ударов эмиратской армии по хуситам в Йемене. После очередной летальной атаки Хуан Пабло начинает размышлять о людях, которых убивает:

Он не знал, как проходят мусульманские похороны. Они такие же, как у нас? Или же у йеменцев есть особые обычаи? За все время, что он наблюдал за смертью йеменцев на видеоэкранах, он ни разу не разговаривал ни с одним человеком из этой страны и даже не видел никого из них собственными глазами. Йеменцы были для него условным народом – он знал о них не на собственном опыте, а из нескольких прочитанных статей, из разговоров с товарищами, такими же наемниками, как и он, и ряда социологических опросов, которые отыскал, чтобы узнать об их архаичных представлениях о мире.

Были ли их мотивы настолько примитивными, как ему казалось? Могла ли эта война на истощение, которую они вели, перемолоть их сопротивление – или же она порождала очаги борьбы, глубокую вражду, непреодолимую ненависть? Какими были эти люди? У него не было ответа на этот вопрос. Этого и не требовалось для такой кампании, как эта, – наполовину войны, наполовину истребления460.

Хуан Пабло – миссионер войны – перемещается по миру, превращая жизнь в смерть и не задумываясь о людях в конечной точке досягаемости того сложного технического аппарата, который находится у него в руках, или о более масштабных последствиях своих действий. Роман Клэя разоблачает примитивизм такого образа мысли. Война, передовые глобальные технологии наведения ракет и намеренное незнание сходятся в точке, где цивилизация совершает поворот к варварству.

То же самое можно утверждать и о военном техно-эстетическом аппарате, превращающем земной шар в необъятную потенциальную зону боевых действий, и о теоретических усилиях военных дизайнеров представить противника в качестве художественного материала, которому можно насильственными средствами придать форму «дружественной заданной системы». Действия военных, располагающих в лучшем случае лишь самым рудиментарным представлением о другом, приводят к грубому извращению традиционного поля эстетики. Способность к творческому воображению других сознаний, верований, культур и цивилизаций трансформируется в чрезвычайно усеченный военный имаджинарий, управляемый односторонней операциональной логикой тактической и стратегической эффективности. На смену эмпатии приходят запрограммированное бесчувствие (apathy) и сконструированная галлюцинация заранее сформированных идей. Отдельный вопрос, послужит ли такое переформатирование эстетики ценным обезболивающим средством для защиты ума и тел солдат, выполняющих мрачную работу на поле боя. Возможно, что и не послужит. Но так или иначе слияние войны и эстетики все больше стирает границу между цивилизацией и варварством.

Платформа One World Terrain дает возможность взглянуть на техно-эстетический мир будущего в режиме предварительного просмотра. Однако в области идей на горизонте появляются и новые разработки, причем любопытно, что они задействуют куда более традиционную разновидность медиа – литературу. В 2015 году популярный автор документальной прозы, аналитик и военный консультант Питер Уоррен Сингер и Огаст Коул, еще один военный консультант и бывший журналист, опубликовали произведение под названием «Призрачный флот: роман о следующей мировой войне». Его действие происходит в неопределенном, но не слишком отдаленном будущем, где Третья мировая война может состояться в виде конфликта великих держав – США и Китая. В этом смысле роман Сингера и Коула соответствует законам жанра: популярная военная научная фантастика остается устоявшимся развлекательным подвидом фантастической литературы – от «Войны миров» Герберта Уэллса до «Третьей мировой войны» Джона Хэкетта и серии книг Тома Клэнси о Джеке Райане. Если вынести за скобки неестественные диалоги, неумело выстроенный сюжет и поверхностных персонажей, которые кажутся всего лишь придатками «навороченных» технологических гаджетов, которые с упоением изображают авторы, то «Призрачный флот» органично вписывается в жанровую традицию.

В то же время роман стоит особняком благодаря двум обстоятельствам – тому, какую рецепцию он получил в военных кругах, и нестандартным жанровым экспериментам, которые предпринимают авторы. После публикации «Призрачного флота» Сингер и Коул получили множество приглашений к сотрудничеству от авторитетных военных институтов США и их союзников по всему миру. В этом списке числилось более 75 военных и правительственных организаций, в том числе Белый дом, ЦРУ, Пентагон, Агентство национальной безопасности США, НАТО, Королевские военно-воздушные силы Великобритании и парламент Австралии – все они с любопытством желали узнать побольше о футуристическом антиутопичном сценарии, который два консультанта выписали самыми яркими красками из арсенала жанра литературного технотриллера461. Иными словами, роман Сингера и Коула напоминает военную игру, которую фон Рейсвиц провел в 1824 году: он так же быстро был подключен к мощному аппарату ведущих военных институтов. «Призрачный флот» и правда способствовал изменениям в политике, дав толчок множеству правительственных расследований с целью устранения проблем в сфере безопасности, которые обнажил сюжет романа462.

То обстоятельство, что роман оказался способен вызвать такой интерес среди политиков, генералов, а также американских и международных военных институтов, по меньшей мере необычно. Военная проза, несомненно, и прежде оказывала политическое влияние. Например, опубликованный в 1871 году рассказ сэра Джорджа Томкинса Чесни «Битва при Доркинге: воспоминания добровольца» произвел сенсацию, спровоцировав дискуссию об обороноспособности Англии463. А романы Тома Клэнси «Охота за „Красным Октябрем“» и «Красный шторм поднимается» были любимыми произведениями Рональда Рейгана464. Однако главной причиной, почему респектабельные военные институты всерьез отнеслись к роману Сингера и Коула, был любопытный смешанный жанр этого текста. В отличие от значительной части научно-фантастической литературы, в основе «Призрачного флота» лежали обширные исследования, которыми много лет занимались авторы книги, а все футуристические технологии, представленные в романе, обладали реалистичностью, поскольку на тот момент они уже существовали в качестве прототипов либо находились в стадии разработки. Кроме того, в конце романа содержится богатый ссылочный аппарат – более 200 комментариев, посвященных научным исследованиям, из которых сплетается ткань текста.

Задав военной литературе операциональное измерение, Сингер и Коул изобрели новый литературный жанр – военизированный роман (martial novel)465. Сами же они используют формулировку «прикладная проза» (useful fiction)466, или FICINT – аббревиатура от словосочетания fictional intelligence, «вымышленные разведданные». По утверждению самих авторов, их «прикладная проза» не является «технотриллером» или «документальной книгой о текущих событиях» – это и то и другое вместе467. Залог эффективности этого направления, подчеркивают Сингер и Коул, заключается в составном характере жанра. В официальных документах, исследовательских статьях или презентациях PowerPoint могут быть представлены точные факты, но мало кто утруждает себя их чтением. У научной фантастики, напротив, может быть широкая аудитория, однако она остается на уровне неправдоподобных спекуляций. Между тем «прикладная проза», утверждают Сингер и Коул, объединяет достоинства научного исследования, основанного на фактах, с привлекательными особенностями художественной литературы – возможностью получить удовольствие от повествования и правдоподобием воображаемого эксперимента. Этот новый жанр, по словам его создателей, представляет собой «намеренный сплав силы повествования с утилитарностью исследований реального мира»468. В том же духе выдержан и их роман «Отбраковка» – вышедший в 2020 году сиквел, посвященный будущему искусственного интеллекта и робототехники: по утверждению Сингера, этот текст представляет собой «пакет», транслирующий «ровно 300 исследовательских наработок»469.

Милитаризация жанра романа выступает примером той же операциональной эстетики, которая определяет правила «серьезных игр». Сингер и Коул сегодня делают с художественной литературой то же самое, что разработчики военных игр сделали с шахматами на рубеже XVIII–XIX веков. И в том и в другом случае перед нами кооптирование эстетики – эффективное использование силы миров, созданных творческим воображением, в военных целях. Невольно воспроизводя аргументы разработчиков первых военных игр, Сингер и Коул утверждают, что их «прикладная проза» представляет «имитационные версии нашего мира», генерирует виртуальный «синтетический опыт» и побуждает читателей «к действию», воздействуя на их эмоции470. Даже обращенный к этому жанру призыв руководствоваться эстетикой реализма – «правилами реального» – соответствует идеалу «реализма» или «достоверности» в военных играх и синтетических обучающих средах471.

В то же время «прикладная проза» представляет собой продолжение дискурса войны как формы искусства. «Призрачный флот», «Отбраковка» и само изобретение Сингером и Коулом военизированного романа в буквальном смысле означают превращение военной мысли и стратегии в художественную форму, в полноправный литературный жанр. В качестве основателей и управляющих партнеров компании Useful Fiction Сингер и Коул продают очные и онлайн-курсы для военачальников, помогающие им раскрыть свои творческие способности в написании художественных текстов военного жанра. Реализуя совместные проекты с Лабораторией боевых действий Корпуса морской пехоты США и таким аналитическим центром, как Атлантический совет, Огаст Коул также участвовал в писательских конкурсах, где военнослужащим предлагалось применить свои творческие навыки в создании правдоподобных сюжетов о будущих войнах, которые должны были дополнить документ Futures 2030–2045 («Сценарии будущего 2030–2045») – прогноз ситуации в сфере безопасности от Корпуса морской пехоты472.

Похоже, что эта попытка призвать литературу на воинскую службу и превратить ее в инструмент военных операций набирает обороты. В 2016 году Командование по трансформации Объединенных вооруженных сил НАТО передало группе авторов футуристической литературы информацию из внутренних документов «Анализ стратегических прогнозов» и «Обзор технологических тенденций», а также другие прогнозы, основанные на анализе данных, и поставило перед ними задачу представить будущее в виде художественных сюжетов. Результатом этой работы стало появление литературной антологии «Образы войны 2036»473. В 2017 году Киберинститут Сухопутных сил США в Вест-Пойнте и Лаборатория прогнозирования угроз Университета штата Аризона начали выпускать серию «научно-фантастических прототипов» в виде графических романов под заголовками типа «Квантовая зима» и «Невидимая сила: информационная война и будущее конфликта»474. А в 2020 году в августовском номере журнала Proceedings, выпускаемого Военно-морским институтом США, вышла публикация, где в художественную форму были «упакованы» идеи, связанные с будущим кризисом в отношениях с Китаем, под авторством бывшего начальника Командования воздушно-космической обороны Северной Америки адмирала Джеймса А. Уиннефелда и бывшего руководителя ЦРУ Майкла Дж. Моррелла475. Если в рамках продолжительной истории представлений о войне как виде искусства – от Клаузевица и Рюле фон Лилиенштерна до военного дизайна – она предстает художественным произведением, то военные – от рядовых до верхних эшелонов сил безопасности – теперь буквально превращаются в авторов войны, в военно-эстетический авангард, пробирающийся по неизведанным территориям нового литературного жанра.

Однако, в отличие от военных дизайнеров, которые стремятся привести противника к состоянию «дружественной заданной системы», военные авторы нередко воображают картину будущего в более мрачных тонах. Как указывает подполковник Натали Ванатта из Киберинститута Сухопутных сил США в предисловии к книге «Квантовая зима», «нашей истории не чуждо антиутопическое представление о завтрашнем дне. Исследование этих темных сфер вдохновляет нас на создание лучшего, более мощного и более безопасного будущего для наших вооруженных сил»476. В этом отношении военизированная литература производит любопытную инверсию лейбницевской логики, которая лежит в основе военного техно-эстетического аппарата. Вместо того чтобы готовить к реальному участию в лучшей из всех возможных войн, военная литература воображает худший из всех возможных миров. Порождая страх и тревогу, она призвана подтолкнуть читателей к упреждающим действиям во избежание прогнозируемой воображаемой катастрофы.

Представляется, что недавнее появление военизированной литературы знаменует новую стадию в долгой истории эстетики войны. Вместе с превращением военных в творческие единицы, чьи сочинения добираются до публики, процесс кооптирования эстетики, похоже, достигает крайних пределов – перед нами настоящий захват классической эстетической среды, слияние мысли военных стратегов и художественной образности литературы, превращение солдата в автора. Однако военизированная литература тоже сигнализирует о серьезном провале творческого воображения. Заключается этот провал не столько в том, что дидактизм и кажущийся бесконечным набор клише приводят к постоянному злоупотреблению литературой. Более серьезный момент состоит в другом: «прикладные» сюжеты и романы о насилии, которым еще предстоит увидеть свет, остаются в ловушке собственных ограниченных горизонтов стратегических интересов и высокотехнологичных гаджетов. Обеспечивая безопасность в настоящем путем демонстрации будущих угроз, военизированная литература выступает не особо маскирующимся инструментом пропаганды дальнейшей милитаризации и предлагает технологические и насильственные решения для сложных проблем, корни которых лежат в тесном переплетении многомерных политических, социальных и культурных сфер. Заимствуя у художественной литературы ее силу изобретения нового, повествовательные приемы, способность к эмоциональному вовлечению читателя и используя все это для продвижения военных технологий, эта примечательная новоявленная разновидность прозы не способна оторваться от собственных ограниченных оснований. Она не может вообразить сложную человеческую среду в сколько-нибудь достоверных деталях, не может показать порочные последствия нарастания милитаризации, не может представить иные решения и логику, помимо войны и разработки еще более совершенных военных технологий. Из-за этих провалов воображения жанр «прикладной прозы» превращается в соблазнительный эстетический инструмент для пропаганды милитаризма при помощи «микстуры» из страха, развлечения и технофетишизма. Если эта тенденция продолжится, то вскоре широкий спектр милитаристских рассказов, романов и комиксов войдет в обязательные списки для чтения в военных организациях и среди более широкой аудитории.

Как демонстрируют эти недавние примеры, признаков того, что эстетика войны в скором времени перестанет существовать, мало. Напротив, логика милитаризации и по-прежнему нереализованный военный потенциал эстетики лишь сигнализируют о неуклонном расширении сферы ее влияния. Заглядывая в будущее, можно увидеть, что техно-эстетический аппарат находится на пути превращения планеты в глобальную симуляцию войны, а эстетические идеи колонизируют любые возможные варианты нашего будущего душераздирающими картинами нескончаемой войны. Возможно, что именно это в конечном счете и является величайшим провалом воображения: несмотря на все свои сценарии будущего, весь свой артистизм и все свои креативные проекции, эстетика войны еще не изобразила ни одного мира, в котором хотелось бы жить.