В Петербурге со времен Петра I было четыре варианта зимнего дворца (или «зимнего дома»), но все они были скромными и до наших дней не сохранились. Зимний дворец, знакомый большинству, воздвиг итальянский архитектор Бартоломео Растрелли в 1754–1762 годах при императрице Елизавете (правила в 1741–1761 годах). Елизавета скончалась незадолго до завершения строительства, и первым правителем, проживавшим во дворце – тогда еще желто-белом, – стал Петр III (правил в 1761–1762 годах). Свергнув его всего спустя полгода, Зимний дворец надолго заняла его супруга Екатерина II. Она добавила к нему еще два павильона, назначив их своим Эрмитажем, и собирала в них коллекцию произведений искусства. Дворец тут же стал выдающейся достопримечательностью столицы империи и символом правящей монархии.
Пожары хорошо знакомы и Петербургу, и Москве. Молодая столица горела в 1736–1737 годах, оставив сотни жертв и неизмеримый ущерб, хотя при этом открылась возможность для более эффективного городского планирования. Из самых жестоких пожаров в русской истории можно вспомнить московский в 1812‑м – легендарная глава в истории войны с Наполеоном. В 1835 году пережил разрушительный пожар и Минск, а на следующий год горел балаган на Адмиралтейской площади напротив Зимнего дворца, тоже с сотнями жертв. Мы не можем назвать такие пожары уникальным бедствием России. В 1834 году в Лондоне сгорел Вестминстерский дворец, а в начале 1838-го – биржа. Через считаные дни пламя пожрало Театр итальянской комедии в Париже.
И все же пожар в Зимнем дворце остается уникальным потому, что погибла резиденция монарха, главный символ самодержавия и всей страны под его правлением. Дворец находился в сердце русской столицы и не был отделен от города парком или садом. Как пишет американский историк Сьюзан Макэффри, это была сцена для общения правителя и подданных. Здесь «монархия и общественность встречались лицом к лицу» при таких выдающихся событиях, как Уложенная комиссия Екатерины II, и в более праздничной форме – например, в виде полуоткрытых балов-маскарадов на Новый год или ежегодных чествований ветеранов войны с Наполеоном. Особую ценность дворец представлял для Николая I. Он любил его больше любого Романова и часто пользовался этой грандиозной сценой. На Пасху 1826 года он открыл дворцовую церковь и в тот праздничный день перецеловал около 700 подданных, включая извозчиков и привратников. Идеологи режима утверждали, что дворец принадлежит не только государю, но и народу. Поэт П. А. Вяземский писал после пожара, что «русские любили дворец как национальное достояние, как резиденцию монархии». С. С. Уваров, министр просвещения, называл его «главным национальным зданием». Сюда императорская семья вернулась 12 декабря после долгого путешествия по стране (см. главу 4) всего за несколько дней до того, как он сгинул в пламени.
С чего началось возгорание? Запах гари чувствовался в Фельдмаршальском зале за два дня до того, как огонь разгорелся в полную силу, но найти источник не удалось. К вечеру 17 декабря запах дыма сделался сильнее, и, хотя пламени нигде не было, дым был таким густым, что трудно стало разглядеть другой конец коридора. Когда пожарные начали взламывать паркет рядом с подозрительной печной отдушиной, рухнула фальшивая зеркальная дверь в соседний коридор – и оттуда вырвалось яркое пламя. Император, находившийся в тот вечер в театре, быстро вернулся, узнав о происходящем. Отправив детей в Аничков дворец, он сам провел осмотр и неблагоразумно велел разбить окна Фельдмаршальского зала, чтобы проветрить. От сильного ветра пламя разгорелось и быстро достигло потолка. Около 10 часов вечера разбились с ужасным треском окна второго этажа, из здания вместе с клубами дыма вырвался огонь. Один очевидец на площади рассказывал, что до этого все было спокойно, снаружи не виделось ни намека на пожар. Но вдруг:
Как будто по какому-то велению, или в силу какого-либо волшебства, внезапно, неожиданно для всех, находившихся на площади, в момент одного из сильных порывов ветра, с страшным шумом и треском, как будто все разверзлось во мраке, посыпались стеклы из окон дворца, рамы вылетели горевшими на площадь, шторы на окнах все вдруг спустились, и в этот же миг огненными змейками начали взвиваться по ветру. В этот же самый момент дворец внутренно весь осветился!
От внезапного перехода от тьмы к пламени на площади «одним голосом все ахнуло». «Страшная масса» дыма повалила изнутри.
Очень многое совпало, чтобы пожар разгорелся так сильно и быстро. Дворец построили еще во времена, когда наука о предотвращении возгорания находилась в самом зачатке, во дворце находилось слишком много возгораемых материалов и слишком мало препятствий для распространения пламени. В существующих брандмауэрах (противопожарных стенах) было немало отверстий, на чердаке вообще не было перегородок, что открывало пожару дорогу во все здание. Потолок и конструкция крыши – тесно связанные стропила, балки и перекидные мосты – были деревянными и представляли собой «обильную пищу огню». Один участник событий, выросший во дворце, писал, что на чердаках находились «леса огромных деревьев, словно тесные мачты неисчислимого и сжатого в гавани флота». Когда огонь добрался до чердака, его уже ничто не могло остановить. При дворце имелись собственная пожарная бригада и запасы воды под крышей, но насосы не сработали, и огонь продолжал свой победный марш по потолкам и стенам. Силы насосов городских пожарных не хватило, чтобы достигать верхних частей здания, где огонь бушевал сильнее всего. Плюс ко всему в тот вечер пламя раздувал сильный пронизывающий ветер.
Судя по всем описаниям, пожар потрясал своим масштабом. Джордж Миффлин Даллас, в то время посол США в России, сообщал вечером 18-го, что дворец «по-прежнему пылает во всех направлениях с необузданной яростью. Это зрелище грандиозней и внушительней, чем я когда-либо видел». Поэт В. А. Жуковский подтверждал: «Зрелище, по сказанию очевидцев, было неописанное: посреди Петербурга вспыхнул вулкан». В этом явлении было «что-то невыразимое: дворец и в самом разрушении своем как будто неприкосновенно вырезывался со всеми своими окнами, колоннами и статуями неподвижной черной громадой на ярком трепетном пламени». Другой очевидец, гвардеец Д. Г. Колокольцев, отмечал, что вся площадь была залита цветом пламени, и тени падали только от каменных стен дворца. Окна представляли собой «какие-то огромные ворота, из которых валил этот густой дым и бушевавшим ветром разносился по воздуху». Над дворцовой крышей «составилась из дыма черная, точно грозовая, туча, которая освещалась огромнейшим на небе заревом». Другой свидетель рассказывал:
Небо переменяло свои аспекты ежеминутно; дым выбрасывался из горнила то лиловыми, то черными, то алыми облаками… Огонь хлестал из окон, каскадами лился по простенкам, бил фонтанами, взвивался, пробегался по карнизам, допытливо искал везде забытой пищи.
Композитор М. И. Глинка, дававший в тот вечер урок пения, вспоминал, что огонь освещал его квартиру так ярко, что он мог читать при его свете.
Быстро стало ясно, что дворец не спасти; оставалось только надеяться успеть вынести самое ценное имущество и прежде всего защитить соседний Эрмитаж с его огромной коллекцией произведений искусства. Николай приказал солдатам сосредоточиться на мебели и тому подобном, а самое тяжелое, например статуи, бросить. «Что можно, сохраните от огня, – сказал он о покоях императрицы, – но собой прошу не рисковать». «Толпы солдат со всем жаром преданного усердия бросились в горящее здание и рассыпались по разным направлениям». Личным приоритетом для Николая были письма его жены до их брака (он якобы сказал: «Все остальное пускай горит»). Другим приоритетом были военные стяги и портреты, украшавшие Фельдмаршальский зал и Военную галерею 1812 года. Гвардейцы Преображенского полка, прибывшие в числе первых, по приказу императора быстро вынесли всё. В какой-то момент по лестницам взбегали столько солдат с кирпичами для сооружения брандмауэров на скорую руку, что остальные уже ничего не могли спустить и кто-то даже просто выкидывал менее хрупкие предметы из окон. Воцарялась анархия. Колокольцев называл положение внутри горящего дворца «полнейшим хаосом» и «настоящим безобразием», при котором «солдаты сами не знали, что они делают». Всюду дым, ничего не разобрать, мало кто понимал, где находится. «Как попали в это хаотическое пекло, совершенно растерялись». Спасенные от огня предметы – мебель, посуду, мраморные статуи, фарфоровые вазы, хрусталь, картины, часы, люстры и так далее – складывали на Дворцовой площади, у Александровской колонны, где они представляли собой странную картину вперемешку с пожитками слуг и трубочистов. Как говорят, из коллекций дворцового серебра ничего не пропало и не повредилось. В январе императрица похвалила «неимоверную заботливость», проявленную во время спасения имущества, вплоть до мелочей.
Пожар захватывал все большую площадь, и тогда важнее стало спасти Эрмитаж. Двери и окна, соединявшие его с дворцом, спешно заложили кирпичами, крытую деревянную галерею между ними снесли, оставив между зданиями только железные балки. Солдаты и пожарные сидели на балках и направляли воду на дворец, чтобы остановить огонь; несколько человек погибли, так как вспышка пламени сбросила их на землю. Всю Миллионную улицу (ведущую на северо-восток от Дворцовой площади) загромождали пожарные бригады с оборудованием. «Большое количество пожарных труб действовали безостановочно», проливая не только дворец, но и Эрмитаж. Все в округе промокли «до костей», включая императора и его брата великого князя Михаила, без чьих стараний Эрмитаж было бы не спасти. Защита Эрмитажа стала чрезвычайно опасной задачей, требующей «сверхъестественных человеческих сил». И все же с ней справились.
Во многих рассказах центральную роль играет сам император, руководивший тушением. Л. М. Баранович – инженер, участвовавший в реконструкции дворца, – отмечает, что в какой-то момент государь, «несмотря на явную опасность», прошел через Фельдмаршальский и Петровский залы «с хладнокровным спокойствием». Другой современник рассказывает, что на площади Николай был спокоен, будто отдавал приказы на учениях. Орлов подтверждает, что государь «был, можно сказать, повсюду»; «где только грозила опасность, являлся первым и удалялся только тогда, когда уже не было возможности противостоять рассвирепевшей стихии». Похоже, император впал в смятение только в церкви, хранившей много драгоценных для него воспоминаний. Орлов вспоминал, что сопровождал императора в долгом путешествии 1837 года – на пароходе, едва уцелевшем в шторме на Черном море, до самых отдаленных уголков империи на границе Турции и Персии, —
но нигде, уверяю вас, император Николай не являлся мне в таком величии, как в эту роковую ночь, когда он имел силу духа сказать себе, что власть человека, сколько бы она ни была неизмерима, не может бороться против всемогущества Божия.
Гвардеец Колокольцев рассказывал, что, когда огонь показал всю свою силу, на площади воцарилось замешательство («Все потеряли голову», – признавал он). Но стоило появиться государю
среди страшного шума, криков и гвалта, в один миг все смолкло. Весь люд, после невыразимой всеобщей суматохи, все очутилось в тиши и все оставались, как будто, в каком-то напряженном состоянии, в ожидании, что будет произнесено царем?
Отмечали и императрицу, которую муж старался защитить от потрясений. «Государыня Императрица, при виде сего печального зрелища, оказала благочестивую твердость, которую внушает Ей вера во всеблагое Провидение», – сообщалось в «Северной пчеле». Также отмечали, что она ставила превыше всего безопасность обитателей дворца: «Она успокоилась лишь тогда, когда убедилась, что все спасены и что никто не забыт в этих огромных чертогах». Жуковский рассказывал, что Александра Федоровна, когда эвакуировали детей и она посетила прикованного к постели члена своей свиты, ушла в свои покои и долго наблюдала за пожаром из окна с другой стороны внутреннего двора. Там она оставалась, пока муж не сказал, что скоро огонь дойдет и туда. Но и тогда она не покинула дворец, а осталась в здании напротив – в Министерстве иностранных дел, откуда могла наблюдать разрушение дворца. Все это время она казалась спокойной и даже задумчивой. Юный наследник Александр Николаевич тоже отличился, но на втором пожаре, который по необыкновенному совпадению разгорелся в тот же вечер на Васильевском острове. Его экипаж сломался, он сел на первую попавшуюся лошадь и прискакал его тушить.
Заслужили похвалу и простые подданные – гвардейцы и пожарные, которых на месте насчитывалось около 20 тысяч. Жуковский сообщал:
Здесь особенно сказалась неустрашимая спокойность пожарных и солдат. Они, можно сказать, вступили в рукопашный бой с огнем и отважно закладывали окна и двери, несмотря на пламя и дым, которые с ними боролись, но их не отразили.
Баранович сходится с ним во мнении: «Рвение их приходилось скорее усмирять, нежели поощрять». Согласно одному источнику, в покоях Марии Федоровны Николай I наткнулся на толпу гвардейцев, которые пытались перенести большое зеркало посреди бушующего пламени. Император несколько раз приказывал бросить его и спасаться самим, но их рвение взяло верх. Наконец «Государь кончил тем, что бросил в зеркало свой бинокль, от которого оно разлетелось вдребезги. „Вы видите, ребята, – сказал он, – что ваша жизнь для меня дороже зеркала, и прошу сейчас же расходиться“». Кое-кто заплатил за свою преданность жизнью. Колокольцев рассказывал, как вдруг услышал «стук, треск и падение чего-то тяжелого», отчего содрогнулось все здание; оказалось, обвалился потолок нескольких соседних комнат, погребая под обломками минимум 30 солдат.
Во всех этих источниках горожане предстают сочувствующими, но по большей части пассивными. Они по-разному выражали поддержку императорской семье. Долли Фикельмон, русская жена австрийского посла, писала, что народ, «для которого царская обитель – святыня, взирал на пожар с глубокой скорбью и в гробовом молчании». Американский посол Даллас сходится с ней во мнении, заметив, что пожар «ни в коем случае не нарушил общее спокойствие города». Жуковский подтверждал на основе нескольких источников, что народ стоял «бесчисленною толпою в мертвом молчании» за «цепью полков». «Объятая благоговейною скорбью, толпа стояла неподвижно; слышны были одни глубокие вздохи, и все молились за государя». Писатель Александр Павлович Башуцкий свидетельствовал, что на их лицах, когда они наблюдали за пожаром, виделось не праздное любопытство «народных масс в минуты необыкновенных явлений», а «грусть»: «Их мрачная неподвижность и благоговейное безмолвие, подчас прерываемые вздохами, придавали этому зрелищу вид той горестной и важной минуты, когда друзья расстаются с отходящим другом». Орлов вспоминал, что кое-кто из толпы хотел помочь бороться с огнем или заявлял о том, что нужно построить три дворца вместо одного утраченного. «Вот наша Россия: какая страна, какой народ!» Есть ли в этом мифотворчество? Наверняка. Но какой режим не воспользуется подобным кризисом?
Пожар утих к утру 19-го, хотя, согласно некоторым источникам, продолжал тлеть еще неделю или дольше. В конце концов остались лишь обугленные стены. Жуковский передает благоговение, которое вселяла эта картина:
Смотря на сии обгорелые стены, в коих за несколько дней блистало такое великолепие, кипела такая жизнь и кои теперь так пусты и мрачны, ощущаешь в душе невольное благоговение; не знаешь, чему дивиться, величию ли того, что погибло и что в самых развалинах своих является еще столь твердым; могуществу ли силы, которая так легко и так быстро уничтожила то, что казалось вечным.
Башуцкий яркой метафорой передавал впечатление от этого зрелища: остов «пасмурно стоял, как воин, могучий, но израненный и очерненный дымом неслыханной битвы, с распавшимся на части шлемом, с раздробленным панцирем».
Так выглядел знаменитый Зимний дворец 19 декабря 1837 года.