После пожара было много неотложных дел. Одной из первых была задача убрать то, что осталось от старого дворца. За оставшимися стенами все было завалено грудами обломков. Пожарные остудили железную кровлю, которую потом разобрали и сняли, чтобы потом вернуть на место. Оставшийся паркет выломали и свалили на площади, среди пепла, углей и осколков мрамора. Было нанято три сотни телег, которые каждый день вывозили разобранный мусор на Петровский остров и Царицынскую площадь (Марсово поле). Работавшие на завалах находили и людей, «заживо похороненных, других обезображенными и искалеченными». Особое впечатление производила фигура одного обгоревшего солдата: «Это был настоящий обгорелый черный уголь, в нем положительно ничего невозможно было признать, кроме человеческого контура».

Другой задачей было вознаградить участвовавших в тушении пожара за исключительное рвение при борьбе с огнем. В январе 1838 года Николай I выплатил по 300 рублей двоим спасателям, «которые во время бывшего в Зимнем Дворце пожара, с явною опасностью погибнуть, сняли сверх Иконостаса придворного Собора образ Спасителя». Не обошли вниманием и родственников погибших. Неграмотная Пелагея Степанова, вдова, подала прошение на оставшееся жалованье погибшего мужа, который был подмастерьем трубочиста, а также на пособие взамен его дохода. Видимо, она не знала, что ей уже назначили пособие в 400 рублей ежегодно и единоразовую выплату в 500 рублей. Члены дворцовой пожарной команды № 2 получили от императора за свое утраченное имущество 6584 рубля 36 копеек. Согласно одному источнику, Николай не оставил ни одного сироту или семью погибшего без щедрого вознаграждения и пособия до конца жизни.

Собрали несколько комиссий. Одна, под руководством князя В. В. Долгорукова, рассортировывала спасенные из огня вещи. По иронии судьбы, один предмет во дворце, который как раз планировалось сжечь, – поленница для отопления здания в течение долгой северной зимы, – остался совершенно невредимым. При этом дворцовый архив погиб, как и склад с ливреями и прочими пожитками слуг. Управляющий винными погребами отчитался, что ничто не пострадало, зато во втором погребе – личном императорском – во время суеты побывали солдаты, что закончилось утратой 215 бутылок (попытки князя Петра Михайловича Волконского, министра императорского дворца, найти виновных не увенчались успехом).

Другая комиссия выясняла причины возгорания. К делу приступили уже 18-го – когда пожар еще бушевал – под руководством главы Третьего отделения А. Х. Бенкендорфа. Комиссия собиралась следующие семь-восемь дней (отдохнув только на Рождество) и взяла показания у большого числа свидетелей и экспертов. И все-таки в докладе государю 28 декабря она не торопилась четко назвать причину. Отчасти трудность заключалась в том, что чертежи нужных участков были неполными, и следствию пришлось другими способами выяснять, что находилось в этих местах в тот роковой вечер. Авторы доклада перечислили несколько факторов, которые могли привести к пожару, тут же прибавив, что «все эти указания причин пожара, не быв подкреплены настоящими доводами, суть только предположения». Старания комиссии «остались безуспешными», комиссия не могла «с достоверностью указать решительных причин пожара». Таким образом, официально причина пожара осталась неизвестной.

Но следствие вела не только комиссия. Вице-президент Гофинтендантской конторы (департамента Министерства императорского двора) А. А. Щербинин подал в один день с Бенкендорфом собственный рапорт, в котором было выражено вполне определенное мнение. Его расследование показало, что при строительстве Фельдмаршальского зала в 1833–1834 годах между каменной и деревянной стеной осталось пространство; оно нагревалось от дымоходов, проходивших через каменную стену, и от печи с неправильно проделанной отдушиной. Дерево под воздействием жара рассохлось, в нем появились трещины. В условиях усиленного огня в дворцовой лаборатории в подвале и особенно наличия лыка, которым слуги конопатили на ночь дверцу печи, чтобы не выпускать тепло, в это пространство могла проникнуть искра через отверстие в лабораторной трубе, не заложенное кирпичом. По всей видимости, какое-то время этот закуток тлел – отсюда и запах дыма, периодически пробивавшийся еще до пожара, – но, когда рухнула фальшивая зеркальная дверь, внутрь ворвался воздух. Виня во всем строителей, их небрежность и недальновидность, Щербинин перекладывал ответственность с себя и своего департамента.

Ни в одном рапорте не был назван по имени архитектор Фельдмаршальского зала Огюст Монферран, но француз сам почувствовал подозрения и отметил в письме: «Не знаю, что я могу иметь общего с пожаром дворца». Он завершил реконструкцию зала уже пять лет назад и потому был возмущен: «С этого времени я не вбил ни одного гвоздя в Зимнем дворце». Еще он сетовал, что сроки ему ставили чрезвычайно жесткие, а комиссия, занимавшаяся реконструкцией, вместо камня ради экономии выбрала дерево. Что в других странах возводили бы пять лет из камня, то в России сделали за пять месяцев. В конечном счете многие решения зависели от самого императора, который расспрашивал обо всех подробностях строительства, считая себя знатоком во всех областях. Авторы советского труда о реконструкции дворца полагают, что, поскольку официальная комиссия не стала называть виновника, это указывает на вину самого императора.

Не менее важным, чем найти причину пожара, было наделить это событие смыслом. «Северная пчела» приступила к делу уже 21 декабря со статьей, которая задаст тон будущим нарративам. В газете признавали большую утрату и говорили о «безмолвной горести», об «усердии, ревности и самоотвержении» боровшихся с огнем, о том, что император «распоряжался всеми действиями», о «благочестивой твердости» императрицы, – короче говоря, применили все основные клише, что мы видели ранее. Не забывая о европейской прессе, которую Николай привычно считал важным политическим актором, приверженцы монархии поспешили приготовить материалы для публикации за рубежом. Поэт Петр Вяземский в считаные дни сочинил и отправил в Париж статью «L’Incendie du Palais d’Hiver» («Пожар в Зимнем дворце»), опубликованную в виде брошюры в феврале 1838 года и в тот же месяц перепечатанную – полностью или частично – в двух газетах роялистов (версия на русском вышла в «Московских ведомостях» в апреле). Вновь пустив в ход те же клише и заодно напоминая о новогодней традиции приглашать подданных во дворец, Вяземский особенно подчеркивал родственные узы царя и его подданных, называя дворец источником мудрых реформ и цивилизующего воздействия. Дворец, утверждал Вяземский, – «Кремль нашей современной истории», а его хроника – итог политики почти за столетие. Но хоть разрушения и велики, есть основания для оптимизма. Как показал пример Москвы после 1812 года, болезни России могут быть сильны, но выздоравливает она быстро. Подобно фениксу, дворец словно по волшебству возродится из пепла – и, возможно, станет красивее, чем прежде. И «волшебство» этого «возрождения» само по себе было частью пропагандистских усилий.