В 1834 году император якобы сказал, что возвращение униатов «было совершенно без малейших потрясений и крутых мер, но тихо, мирно и, что всего главнее, по убеждению». Пусть отдельные униатские священники относились к воссоединению со скепсисом или неприязнью, но по большей части они не были готовы активно сопротивляться. Грекокатолицизм был наименьшей из двух ветвей, чем-то вроде пасынка Рима. Пусть и ценой вражды с местной римо-католической элитой, воссоединение предложило союз с «первенствующей и главенствующей верой», а тем, кто начинал думать общенациональными категориями, – возможность вернуться к своим восточным, русским корням. Сыграл роль и напор Семашко. Куда сложнее оценить взгляды прихожан – впрочем, если верить Скрипицыну, они не имели особого значения. В 1838 году он писал:

Униаты – помещичьи крестьяне – не имеют ни собственной воли, ни собственного образа мыслей и живут жизнью единственно механической, внушениями посторонними.

Переложив всю ответственность с крестьян на их помещиков, правительство добьется полного воссоединения, утверждал он. В записке Блудову, составленной после 1855 года, историк М. О. Коялович тоже предполагал, что, несмотря на благородные начинания, воссоединение «вскоре превратилось в политическую и религиозную борьбу русского Правительства и Западно-русских Поляков-латинян», и тогда потребовалось применение «силы». Униаты не могли самостоятельно усвоить православные убеждения. «Эта печать апатии и нерешительности лежит на них до сих пор», – сетовал он. С момента, когда в 1837 году униатские дела перешли к обер-прокурору Святейшего синода, мрачно заключал Коялович, «дело унии пришлось вести чисто административным путем, забывая о моральном перевоспитании».

Как бы то ни было, важный акт интеграции состоялся. Если не брать региональную специфику православия в «воссоединенных» приходах, полная ликвидация униатской церкви в империи упростила конфессиональный ландшафт. Стала заметней граница между католицизмом – теперь исключительно в его латинской форме – и православием. Бывшие униаты подчинялись тем же епископам и консисториям, что и их православные соотечественники. Православное сообщество приросло на полтора миллиона человек. Несмотря на переживания Кояловича по поводу утраченной возможности униатов развить осознанную привязанность к православию, мало что говорит об их отторжении новой веры – даже когда им (точнее, их потомкам) предоставили эту возможность в 1905 году. Стали эти сообщества считать себя русскими в царский период или нет – сказать труднее. Но любой ответ как минимум отчасти связан с «воссоединением».

И все-таки процесс как начался до правления Николая I, так и закончился далеко не в 1839‑м. В империи грекокатолическая церковь прекратила существование, но еще четверть миллиона униатов осталась в Царстве Польском, отдельном от империи. В процессе куда более бурном и насильственном эти грекокатолики тоже формально перешли в православие в 1875 году, после чего униатские сообщества сохранились только за пределами России – в австрийской Галиции, венгерской Трансильвании и среди иммигрантов Северной Америки. Когда осенью 1914 года русские войска заняли Галицию, процесс «воссоединения» возобновился. Его кульминация настала в 1946 году, когда СССР осуществил самоуничтожение грекокатолической церкви в новопоприсоединенной Западной Украине (ранее Галиции), а его государства-спутники – Румыния и Чехословакия – провели собственные «воссоединения». Только с падением СССР в 1991 году «воссоединения» частично обратились вспять – хотя сообщества, о которых речь в данной главе, в целом сохранили православие. Теперь их потомки по большей части находятся в Белоруссии и подчиняются Московскому патриархату, наследнику того Святейшего синода, чьему обер-прокурору перешла власть над потомками униатов согласно самому первому закону 1837 года.