Однако перспективы униатской церкви в России стали мрачными еще до того, как в 1825 году Николай I взошел на престол. Уже при Екатерине самодержавие разрабатывало концептуальную основу для оправдания западной экспансии России, а именно – воссоединение земель Древней Руси. Поэтому захваченные при разделах Польши земли иногда называют «возвращенными из Польши губерниями», а Екатерина II оправдывала события 1794–1795 годов тем, что униаты не обращаются в новую религию – и вообще не обращаются, – но «возвращаются» к вере предков (невзирая на два века католицизма). Этот взгляд развивался в 1820‑х и 1830‑х годах. Благодаря новым тенденциям в исторической науке в основу данного нарратива лег принцип национальности – а также мысль о том, что украинцы, белорусы и русские являются одним народом. Триада министра просвещения Сергея Уварова («православие, самодержавие, народность» – см. главу 2) укрепила связь религии и национальности и потому для униатов имела особые последствия: их все чаще считали представителями русского народа, а значит, вполне естественно, что и исповедовать они должны русскую (то есть православную) веру. В 1820–1830‑х годах самодержавие укрепляло институциональные и законодательные рамки для «иностранных исповеданий» (неправославных, охватывающих более четверти населения империи), и в этом контексте стимулы для союза росли: альтернативой было бы мириться с постоянным существованием униатской церкви и ее укоренением в конфессиональном составе империи.

Имели важное значение и события внутри униатской церкви. Прежде всего речь о попытках духовенства восстановить византийские элементы богослужения, отпавшие в течение XVIII века. В Польше, особенно после Замойского собора 1720 года, униатская конфессия подверглась существенной латинизации, приближаясь к римско-католической норме и удаляясь от православия. Всего один пример, к которому мы еще вернемся: со временем большинство униатских священников стали сбривать бороду. Но с началом XIX века отдельные члены униатского духовенства усомнились в латинизации и стали отстаивать восстановление восточных элементов. Так началась борьба между «латинской» ориентацией, ведущей церковь к Риму, и восточной, направленной на воскрешение византийской традиции. «Ориенталистская» партия постепенно пробиралась на ключевые позиции в униатской иерархии, и, хотя она большую часть времени правления Александра I не получала особого отклика от правительства, с обращением императора к консерватизму под конец жизни определенные царские чиновники стало активно поддерживать дело «ориенталистов». За пять лет (1822–1827) произошел серьезный сдвиг, и самодержавие приняло ориенталистские реформы. Их кульминация – высочайший указ октября 1827 года, запретивший римокатоликам вступать в базилианский орден униатов и предусматривавший другие меры, «дабы предупредить на будущее время таковые отступления от правил Греко-Униатской церкви и утвердить в оной древние обряды богослужения». Существует не так много свидетельств того, что «ориенталисты» хотели объединить свою церковь с православием, – они, скорее, стремились к ревизантиезации исповедания, зашедшего слишком далеко в латинском направлении. Но их стараниями уже готовилась почва для более серьезных преобразований.

Главную роль в превращении реформы в союз конфессий сыграли три человека. Первый – это униатский прелат Иосиф Семашко, изначально состоявший в Римско-католической духовной коллегии, ведавшей духовными делами католиков обоих обрядов. Семашко, сын бедного униатского священника из Киевской губернии, тяготился преобладанием римского католицизма над греческим и латинизацией своей конфессии. Ободренный указом октября 1827 года и самим главой управления духовных дел, в ноябре Семашко обратился с призывом к укреплению униатов перед лицом римокатоликов. Этот документ считается краеугольным в воссоединении униатской и православной церквей. Семашко, по его словам, неустанно трудился в разных качествах ради успеха своего дела. В конце 1820‑х годов он просвещал важных чиновников в Петербурге в отношении униатов (в столице об этом знали мало) и участвовал в становлении центральных учреждений для управления униатской церковью – отдельно от римско-католической. Не раз, когда проект буксовал, Семашко вставал на его защиту и минимум дважды грозился обратиться в православие (чем лишил бы начинание главной поддержки внутри униатской конфессии). В 1833 году Семашко стал епископом одной из двух униатских епархий (Литовской) и на этой позиции готовил духовенство к воссоединению, переговорив один на один с сотнями людей, чтобы быть в курсе настроений каждого. Выставляя других упрямыми, сомневающимися или пассивными, о себе без ложной скромности Семашко заявлял: «Господь, избравший орудие для совершения благого дела, одушевил его непреоборимой ревностью и дал ему силы побороть все препятствия». Можно что угодно говорить о его самооценке, но трудно представить, чтобы воссоединение случилось так, как случилось, – или случилось бы вообще – без него.

Другая важная персона – государственный деятель Дмитрий Николаевич Блудов. Как главноуправляющий духовными делами иностранных исповеданий (1828–1832) и позже министр внутренних дел (1832–1839; к этому министерству перешли духовные дела в 1832‑м), Блудов являлся центральной фигурой в отношении неправославных религий на протяжении 1828–1839 годов. Получив записку Семашко от императора, он сразу разглядел в прелате человека, «который по своим способностям, чувствам и самому званию может быть употреблен Правительством с великою пользою для великого и святого дела». Будучи от природы осторожнее дерзкого Семашко, Блудов стал его удачным противовесом. Семашко в своих воспоминаниях обвинял министра в равнодушии к униатскому проекту, подверженности европейскому мнению и в целом в «какой-то холодности», которую можно объяснить «настойчивостью» епископа (иногда, по собственному его признанию, «бесцеремонной»). Но участие Блудова было важно, и сам он явно был предан делу больше, чем может показаться со слов Семашко. Прежде всего ему как главе Министерства внутренних дел нужно было проследить, чтобы униатское начинание соответствовало общей российской политике по неправославным исповеданиям. Разумеется, Блудов за то долгое десятилетие (1828–1839) успел очень многое, а его участие в религиозных делах почти точно совпадает с усилиями по решению униатского вопроса. Более того, в 1841 году он получил от императора золотую медаль за старания по «воссоединению» церквей.

И наконец, император. Брат и предшественник Николая I, Александр I делал ставку на экуменизм, гласивший, что все исповедания – часть единой христианской церкви. Соответственно, он пресекал религиозную полемику и не приветствовал переход внутри христианских конфессий, как определение внешних различий выше внутренних. Большую часть его правления униатский вопрос не двигался с мертвой точки. Николай I такой подход отверг и поставил во главу угла православие, которое, в свою очередь, все больше приобретало национальную специфику. Проекты «воссоединения» – то есть религиозной унификации с помощью перехода разных сообществ в имперскую «первенствующую и господствующую веру» – были как раз того рода, что он одобрял. Филипп Филиппович Вигель, возглавлявший в 1830‑х годах департамент духовных дел иностранных исповеданий, полагал, что о необходимости воссоединения церквей заговорил сам император, пусть и «мимоходом». «Как бы их к нам присоединить?» – предположительно, спрашивал он Блудова уже в 1827 году. И если Семашко и Блудов были тем необычным дуэтом, который стоял за воссоединением, то удалось им это только благодаря активной поддержке императора.

Таким образом, стремление к «воссоединению» стало желательным и достижимым благодаря совпадению целого ряда факторов. Один импульс исходил из самой униатской церкви, другие были связаны с политической и идеологической атмосферой России тех лет. Под эту задачу появились способные и приверженные такой деятельности люди, чтобы запустить проект. Дело оставалось за малым – воплотить его. Но тут встает вопрос: как можно взять и поменять религиозную веру у полутора миллионов человек?