Непосредственная подготовка к кампании началась в 1837 году. Особенно важным было собрать форму, одеваться требовалось очень тепло. К примеру, сапоги должны были быть широкими, чтобы обувать их на портянки. На подиуме в Милане одетых так моделей приняли бы плохо. Один участник похода свидетельствовал:

Одетые в такую форму солдаты были до безобразия толсты и неповоротливы, а в маске [закрывающей от ветра и песка лицо] и с ружьем в левой руке солдат уже терял совершенно человеческий облик.

Еще одной проблемой было продовольствие: во множестве печей пекли хлеб и затем засушивали на сухари; сушили также свеклу, картофель и морковь. Солдаты тем временем осваивали науку собирать и навьючивать кочевые палатки на верблюдов. В 1838 году армия собирала верблюдов в степи – предположительно для «ученой экспедиции» (чтобы сбить с толку британцев). Дело оказалось непростым. Позднее начало весны и малое количество осадков 1839 года сократили поголовье скота, отчего у казахов хватало своих забот. К тому же русские предлагали за верблюдов слишком мало денег. Казахи, жившие ближе к Хиве, опасались наказания за помощь русским. Некоторые кланы, не желая отдавать верблюдов, ушли поглубже в степь, другие давали таких слабых животных, что их невозможно было использовать. Глава пограничной комиссии сам отправился в степь уговаривать и щедро одаривать казахских предводителей – и несмотря на это Перовский с трудом набрал 10 400 верблюдов вместо планировавшихся 12 тысяч. В степь отправили авангард, чтобы рыть колодцы, и это взволновало казахов еще больше. Степняки не понимали цель этой активности, и один казахский старшина писал пограничной комиссии: «Народ наш боится, от вышедшего вашего войска, не зная причины, почему оное вышло».

С началом выступления в ноябре 1839 года военные несколько прояснили ситуацию. С одной стороны, казахским предводителям велели сохранять мир и порядок среди подчиненных и известить «о важности сего предписания и о пагубных для них последствиях, в случае не внимания их к сему предварения их со стороны Начальства». Помехи продвижению войска или неподчинение приказам будет считаться «государственною изменою, которая не прощается ни в каком случае». Сам Перовский опубликовал воинственную «Декларацию», где упоминал о «враждебных противу России расположениях» и «явном неуважении» Хивы и о необходимости свести с ней счеты. Русские пленники, прерванная торговля, «вероломство» – вот каков ответ Хивы на добрую волю России. После рассказа о неудачном задержании хивинских купцов декларация заключала:

Наконец истощились все средства убеждения, – Охранение выгод России, безопасность ее торговли, спокойствие ее верноподданных – все требует ныне мер более решительных, более надежных; того же требует и самое достоинство ИМПЕРИИ.

Казахи выражали опасения о целесообразности выступления зимой и были правы. Уже в ноябре в степи ударил жестокий мороз, температура опускалась до –25^о С, а порой и до –37,5^о (средняя температура за три месяца была –24^оС). Поначалу выручали теплая одежда и тщательная подготовка, но глубокий снег замедлял продвижение, ветер усиливался, запасы топлива быстро истощались – и наступило «полное уныние». Условия тяжело сказывались и на верблюдах. Обычно зимой их держали в южной части степи, и верблюды с трудом справлялись с холодом и снегом. Порой им было трудно найти пропитание под глубокими сугробами, и они подолгу шли впроголодь. Вскоре многие верблюды заболели – они слабели «не по дням, а по часам», писал Перовский, – и начался их массовый падеж. Месячная остановка на реке Эмба (где-то в трети пути от Хивы), чтобы перегруппироваться и дождаться улучшения погоды, облегчения не принесла. Колонну войск терзали хивинские отряды, угонявшие верблюдов; однажды они утащили русского солдата на аркане в степь, где освежевали заживо, и в русском лагере были слышны его «отчаянные крики». Переломный момент настал в январе 1840 года, когда поднялся мятеж: более 300 погонщиков верблюдов отказывались идти дальше, заявляя, что караваны в таких условиях не ходят и верблюды просто не дойдут до цели. Перовский и слышать ничего не желал: попав в 1812 году в плен, он прошел с отступавшей французской армией из России до самого Парижа – зимой, пешком. После тщетных уговоров он выбрал двух зачинщиков и приказал их расстрелять, вынудив остальных продолжить путь. Император комментировал известие об этом так: «жаль, но нечего было другого делать в подобном случае». Однако мятежным погонщикам было известно то, чего не понимал Перовский: игра закончена. Прославленный полимат Владимир Иванович Даль, участвовавший в походе в качестве секретаря Перовского (он же присутствовал у смертного одра Пушкина), свидетельствовал, что верблюды до того устали, а продвижение было таким медленным, что русским войскам не суждено было достигнуть цели. Наконец, это осознал и Перовский, протрубивший отступление 1 февраля 1840 года. Через пять месяцев, в июле, колонна приползла обратно в Оренбург, где многие выжившие скончались в больнице от обморожения и цинги. Так закончился бесславный поход 1839–1840 годов.

Невероятно, но Перовский практически сразу объявил о второй попытке. Пограничная комиссия от его лица известила степь, что отряд войск «по жестокости необыкновенной холодной зимы воротился», но «злодеи не могут остаться без наказания». Заявив, что приказ готовиться ко второму походу якобы уже отдан, комиссия объясняла всем подведомственным казахам, что «военное положение России в отношении Хивы не прекратилось» и что казахские подданные «не только имеют право но и обязаны делать Хивинцам и всем тем кто предан им всякий возможный вред». Все имущество, захваченное у хивинцев и их союзников,

будет почитаться законною добычею и неотъемляемою собственностью того кто успеет отнять его; лишение жизни и взятие в плен неприятелей будет вменено в заслугу и отличным образом награждено.

Трудно сказать, какой беспорядок в степи разожгли бы эти заявления, но уже скоро политический курс резко изменился – по двум причинам. Во-первых, Нессельроде, отстаивая сближение с Британией, решительно настроился не допустить второй поход Перовского. Русский поход взволновал британцев, а Палмерстон даже предполагал, что Россия просто нащупывает другой путь в Индию. Второй поход перечеркнул бы все попытки улучшить отношения с Британией – и Николай I, судя по всему, был склонен с этим согласиться. Во-вторых, когда в 1840 году Хива отпустила большое число русских невольников, пропала и одна из главных причин для военных действий. Почему это произошло? Российские источники предполагают, что предпринятый поход, хоть и не достигший Хивы, напугал хана и вынудил его пойти навстречу российским требованиям. Вероятно, зерно истины в этом есть – Хива не могла просто закрыть глаза на такую силу, как Россия. Еще одним важным фактором было вмешательство англичанина, сэра Ричмонда Шекспира, который летом 1840 года выступил в Хиве посредником между Россией и ханством и договорился об освобождении русских (мы можем с полным правом назвать этот эпизод «шекспировской драмой»). В августе 1840 года Ново-Александровская крепость сообщила о прибытии 416 пленных (двоих из них хивинцы захватили еще в 1784 году!), а также Шекспира и ханского посольства. Вскоре казахи получили из Оренбурга новое извещение. Исполнение основных требований России «отстраняет необходимость возобновить ныне военной экспедиции против Хивы». Комиссия объясняла, что император принял поступок хана за «знак искреннего его раскаяния и чистосердечного желания к прекращению неприязненных действий». Добавив, что теперь Россия освободит всех задержанных купцов, комиссия велела казахам «обращаться с Хивинцами как с мирными соседями, а не как с врагами ИМПЕРИИ». Скоро страны обменялись послами и к концу 1842 года заключили новое соглашение, по которому хан обязался обеспечить свободное передвижение российских торговых караванов и прекратить набеги кочевников на каспийских рыбаков. Россия не предпринимала новых военных действий до 1853 года. В том году она захватила кокандскую крепость Ак-Мечеть и переименовала в Перовск в честь ее завоевателя, искупившего свой прошлый провал.