До сих пор наша история развивалась в Оренбурге и степи, но внимания требует и более широкий контекст. 1830‑е годы характеризуются эскалацией враждебных отношений России с другой великой державой того времени – Великобританией. Собственно, Россия шагу в Азии ступить не могла, не разозлив англичан, и поэтому следует взглянуть на историю шире, учитывая международную политику. Английский историк Александр Моррисон предостерегает от того, чтобы сводить все события Центральной Азии к «случайным последствиям англо-русской вражды», как заведено в более старых исторических трудах о так называемой Большой игре. Невозможно отрицать, что без контекста рассматривать русский поход невозможно, а изучив его, мы неизбежно узнаем о другой важной черте 1830‑х – зарождении британской русофобии.
Лондон беспокоила русская активность на двух других азиатских направлениях. Первое – Османская империя, которую Россия победила в войне 1828–1829 годов, получив не только все восточное побережье Черного моря, но и новые рычаги давления на Константинополь. Столкнувшись с восстанием в Египте в начале 1830‑х, османский султан ради российской помощи пошел на еще большие уступки. По Ункяр-Искелесийскому договору (1833) османы согласились закрыть по просьбе России Дарданеллы для иностранных военных кораблей, тогда как Петербург сохранял право на проход через Босфор, что давало значительное преимущество над соперниками в регионе. Второе направление – Персия. За две войны (1804–1813 и 1826–1828) Россия добилась от южного соседа многого, в том числе открытия постоянного посольства, большой контрибуции и экстерриториальных прав русских подданных. Благодаря Туркманчайскому мирному договору (1828) царь распространял свою власть через сеть консульств (хотя во многом это преимущество России осталось на бумаге). Отчасти из‑за этих достижений Николай I мог заявить в 1830 году, что географическое положение России достаточно благополучно и ее устраивают нынешние границы. Но вот Лондон это не убедило.
После поражения Наполеона двумя поистине мировыми державами стали Великобритания и Россия. В десятилетия до Крымской войны противостояние гегемонов разыгрывалось от Скандинавии до Восточной Азии, но в 1830‑х годах оно нигде не было таким напряженным, как на юго-западе Азии. Прежде всего британцы переживали из‑за безопасности Индии – в то время эти страхи приняли вид иррациональной одержимости. Нет никаких свидетельств об индийских амбициях России, о чем Петербург вновь и вновь неустанно повторял. В 1801 году Павел I задумал фактически заранее обреченную на провал экспедицию для покорения Британской Индии, но от плана отказались за месяц до ее начала (в связи с убийством царя). Впрочем, взглянув на события тех лет с позиции Британии, можно увидеть две вещи. Во-первых, Лондон воспринимал Афганистан, Персию и Центральную Азию как единый регион, требующий неделимой политики. Это видно уже по тому, что британской миссией в Тегеране начиная с 1824 года руководили из Калькутты. Во-вторых, Калькутта опасалась не столько самого вторжения русских, сколько «морального эффекта на наших подданных в Индии от постоянных опасений перед ним». Другими словами, британские опасения имели скорее символическую природу, чем строго материальную.
В действительности британские интересы во многом совпадали с российскими – например, и те и другие стремились ослабить османов, – и, пожалуй, британская политика в те годы выглядела куда агрессивнее, чем российская. Но британцы нашли уважительный повод бояться и осуждать Россию, особенно в 1830‑е годы. Уже в конце XVIII века, рисуя ее страной абсолютного деспотизма, населенной жестокими и пьяными дикарями, британцы постепенно воспринимали угрозу в отношении Индии как все более конкретную причину для волнений. И в целом они все больше видели у России склонность к территориальному расширению, и каждое известие о новых покоренных землях только подливало масла в огонь. Ункяр-Искелесийский договор доказал претензии России на европейскую часть османских территорий. Как писала в 1829 году лондонская «Таймс», «в Европе никто в здравом уме не может наблюдать с удовлетворением за огромным и ускоренным разрастанием российского могущества». В 1837–1838 годах новые британские страхи из‑за размера и роста Балтийского флота привели к мысли, что Россия готовится угрожать самой Британии, если в нее не вторгнуться. С этой точки зрения Индия якобы была лишь обманным маневром, а истинной мишенью России служил британский флот. Никакие опровержения России не шли в расчет. В итоге к середине 1830‑х годов, как пишет историк Харольд Ингель, «одним из главных опасений России» стала война с Британией.
Конечно, в Британии были голоса, призывавшие к здравомыслию, но к 1830‑м победили русофобы вроде Скота Дэвида Уркварта. В книге Уркварта «Англия, Франция, Россия и Турция» (1834) бездоказательно утверждалось, будто главная цель России – захват Константинополя и Босфора, а за этим якобы последует «мгновенная передача сил и возможностей Персии в руки России» и исчезновение нейтрального буфера, отделяющего русского царя от Индии. Это мнение подхватили и другие авторы. В алармистской брошюре Джона Макнилла о России предполагалось, что
вся история [России] и ее нынешняя позиция противоречат каким бы то ни было уверениям в равнодушии к покорению новых пространств и росту вширь, которые она выдвигает.
К концу 1837 года русофобия уже преобладала в английском мнении; к 1840‑му эти подозрения, цитируя Джона Глисона, «переросли в настоящую ненависть». «Вечная вражда» между «наивысшей свободой человека» (Британией) и «его низшим развращением» (Россия) так глубока, писала «Таймс», что «эфемерные попытки наших государственных деятелей отдалить столкновение сопровождаются самыми абсурдными и мимолетными результатами». Поццо ди Борго, посол России в Лондоне, подтверждал, что «предрассудки этой страны против России почти всеобщие».
События 1837 года привели страны на грань войны. В тот год персидский шах начал поход на Герат в западном Афганистане – и британцы полагали, что это произошло с подачи русских, чтобы воспользоваться Персией для атаки на Индию и тем самым преодолеть расстояние, разделяющее две империи в Азии. Эта мнимая угроза стала главным поводом для катастрофической военной авантюры Британии в Афганистане в 1839 году. Еще в 1837‑м британские русофобы инсценировали провокацию на Черном море, бросая вызов русской блокаде восточного побережья Черного моря (в рамках кампании по усмирению Северного Кавказа) – из искренней уверенности, что они действуют с негласного одобрения своего правительства. Уркварт и Ко отправили на берег шхуну «Виксен» с солью – контрабандным товаром, – чтобы продемонстрировать, что блокада незаконна. Когда Россия задержала «Виксен», лондонские газеты громко осудили Петербург. К их чести, британское и русское правительства разрядили обстановку, но это, в свою очередь, породило невероятные предположения, будто министр иностранных дел лорд Палмерстон – чуть менее русофоб, чем Уркварт и ему подобные, – находится на содержании у Петербурга.
Русская активность в Центральной Азии рассматривалась через ту же призму. Как утверждал в 1836 году Макнилл, русские успехи в Персии «достаточны для окончательного покорения Центральной Азии – от Каспия до Окса и Инда». На основе ложных донесений о том, что Россия якобы разгромила войска хана, в редакторской колонке «Таймс» в июле 1840 года говорилось, что «русские, можно считать, подчинили себе все северные государства Центральной Азии». Даже через два месяца – намного позже провала российского похода – в «Таймс» по-прежнему настаивали на намерении Петербурга «вторгнуться в Хиву, захватить страну», добавляя, что на самом деле «состязание идет между Россией и Англией».
Эта холодная война – тема сама по себе интригующая, но она интересует нас в первую очередь потому, что обусловила действия России против Хивы. Перовский требовал организовать поход почти с самого своего приезда в Оренбург; он отказался принять двух хивинских послов, которые в августе 1838 года привезли пять освобожденных русских пленников, и даже арестовал их вместе с купцами. Но Нессельроде, желавший предотвратить ненужный конфликт с Британией, последовательно противился давлению Перовского (судя по всему, в конце концов они возненавидели друг друга). Когда Перовский наконец уговорил царя, Нессельроде смог хотя бы поставить свои условия: Перовский хранит сборы в секрете, а министр иностранных дел имел время подготовить британцев. Время выбрали такое, которое позволило бы минимизировать тревоги Лондона, а после похода не водружали бы российский флаг в Хиве, а только освободили пленников и посадили своего казахского правителя. Николай I тем временем успокаивал британского посла, что российские действия не несут угрозы ни для Индии, ни для Афганистана, а только обеспечат мир на будущее. Понятно, что совершенно убедить британцев не удалось, и если бы Россия чувствовала, что у нее развязаны руки, кампания могла бы сложиться совсем иначе.