Разговоры об этом шли уже с начала 1830‑х годов, и некоторые из вышеупомянутых мер стали их результатом. Царские власти нашли в своем арсенале два средства. Первое – задержать хивинских купцов на русской территории, пока ханство не уступит. Пограничная комиссия предложила эту меру уже в начале 1831-го, добавив, что, если план не сработает, можно будет хотя бы возместить ущерб семьям пленных за счет конфискованных товаров. План осуществили не сразу, но в августе 1836‑го ему дали ход: власти задержали на маршрутах Оренбурга, Сибири и в Астрахани всех хивинских купцов вместе с их караванами,
дабы сею мерою заставить Хивинского Хана переменить свой образ действия в отношении к России и выручить хотя некоторую часть Русских подданных, томящихся в тяжкой неволе у Хивинцев.
В одном только Оренбурге были арестованы 327 купцов во время рейда на главный меновой двор, после чего они были отправлены в близлежащий артиллерийский лагерь. Забрали и их животных, и их средства после перевода из разных валют в ассигнации. Впоследствии было найдено скрытое имущество – например, 255 верблюдов, – которое купцы безуспешно представляли бухарским, а не хивинским.
Задержание купцов вызвало проблемы. Первая – царские чиновники не могли вынудить ничего не понимающих в этом деле хивинских купцов формально признать причины их ареста. Готовый на что угодно другое, «простой Хивинский народ» отказывался подписать любые документы, связанные с этим делом – только твердил, что «мы есть бедные люди, подписаться боимся и не хотим подписаться потому, что ничего не знаем, кроме того, как мы не винны». Вторая проблема – некоторые хивинцы оказались вовсе не хивинцами; ну или так они говорили. В качестве примера можно привести перса, 30 лет назад взятого в плен туркменами и привезенного в Хиву в рабство; он смог выкупить свою свободу – и в итоге его задержали вместе с хивинским караваном в России. Его главным желанием было просто вернуться домой – свое происхождение он доказывал тем, что еще не забыл родной язык. Другие назывались афганцами, бухарцами или казахами, заявляя, что не виноваты в действиях хивинского хана. Власти относились к ним со скепсисом, но в этом многонациональном мире трудно было сказать – и доказать, – кто есть кто. Более того, арест купцов грозил волнениями в регионе. Министр иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде писал министру внутренних дел, что местные подчиненные должны безоговорочно дать понять «всем остальным азиатам», что
мера сия принимается единственно в отношение только к Хивинцам, в следствие непрязненных действий Хана их, дабы таким образом прочие Азиатцы совершенно на свой счет были спокойны и нимало не тревожились.
И все равно Перовскому пришлось успокаивать эмира Бухары в том, что гнев России пал только на хивинцев. Перечисляя все их преступления, он рассчитывал на согласие эмира с тем, что «дела и поступки Хивинцев достойны наказания». Успокоило это бухарцев или нет, остается неизвестным.
Арест купцов не дал положительных результатов. Некоторые задержанные хивинцы, вероятно по требованию царских властей, из Астрахани попросили заступиться за них духовенство и правителей в Хиве. Они говорили:
Теперь уже три года как торговля наша совершенно остановилась. Мы походим на птиц, лишенных гнезд и вместо слез из глаз наших течет кровь. <…> Постарайтесь об нас несчастных. Прощайте.
Но ничего не изменилось. Набеги продолжались, и, по русским подсчетам, от тысячи до двух тысяч пленников по-прежнему «томились» в Хиве. За два года (1836–1838) хан вернул 105 пленных, но это было слишком мало и слишком поздно: к 1837 году Россия уже решилась на военный поход.
Такое решение проблемы рассматривалось еще в начале 1830‑х, но власти понимали, что это слишком сложное и затратное предприятие, и отчасти из‑за этого колебались. Г. Ф. Генс писал в 1831‑м, что военные действия «требуют зрелого соображения, продолжительных приготовлений, сопряжены с потерею денег и людей». К тому же никто не гарантировал, что цель будет достигнута. Два года спустя Нессельроде повторял те же доводы, предрекая потери в «тысячи полезных Государству воинов, которые погибли бы в степях не от руки неприятельской, но от климата и всяких недостатков». Говорил он и о том, что хивинцы перебьют всех пленников, когда русские войска подойдут к городу. Короче говоря, с самого начала имелись сомнения, и, возможно, похода бы не было, если бы не молодой Перовский, ставший в 1833 году генерал-губернатором Оренбурга. Перовскому было 39 лет, он успел поучаствовать в Бородинском сражении и был тяжело ранен в 1828‑м, на войне с Османской империей. Это был человек, готовый к любым испытаниям – даже такому грозному, как переброска огромных войск через 1500 километров засушливой степи и встречный бой. В 1837‑м началась подготовка к походу.