Среди самых интересных инициатив министерства, призванных изменить жизнь государственных крестьян, следует назвать картофель. Целью его повсеместного внедрения было сгладить влияние неурожаев на государственные продовольственные запасы и уменьшить скачки цен на зерно. Картофель мог стать альтернативным источником пищи при неурожае зерновых культур, а еще он давал больше калорий на единицу площади. Российские крестьяне уже знали картофель, но над его распространением требовалось потрудиться. «Добрые Украинцы! – призывали в 1838 году „Харьковские губернские ведомости“. – Испытайте насадить хоть по полоске картофеля в хлебных полях ваших. Увидите, как это полезно!» Неурожаи 1839 и 1840 года стали причиной насильственного внедрения картофеля, а в 1840‑м император приказал государственным крестьянам высаживать картофель и на общественных полях (не только в огородах). Но несмотря на все плюсы картофеля, на золотые и серебряные медали, выручавшиеся за исключительные достижения в его выращивании, кое-где министерство встречало серьезное сопротивление – даже большее, чем при любой другой инициативе.

Чтобы понять причины такого сопротивления, вернемся ненадолго к департаменту уделов. В рамках своих реформ с конца 1820‑х он стал сосредоточивать свое имущество, разбросанное по 36 разным губерниям, с помощью обменов с казной. Об условности свободного статуса государственных крестьян немало говорит то, что так около 300 тысяч из них стали удельными – фактически крепостными. Самый большой обмен – «симбирский», 1835–1836 годов, когда департамент целиком уступил свое имущество и крестьян в 18 губерниях за Симбирскую губернию, которая и стала центром его имущества. Да, удельные крестьяне отличались от крепостных и в каком-то смысле были ближе к государственным. Но, по оценке самого департамента, сделанной в 1826 году, его подопечные «находятся в том же отношении к Императорской фамилии, как помещичьи – к помещикам». Видимо, именно поэтому некоторые крестьяне противились обмену, прежде всего – в самой Симбирской губернии, но также и в Уральском регионе, где разошлись слухи о скором обмене похожего толка. Крестьяне думали – и вполне справедливо, – что на кону стоит сам их статус свободных сельских обывателей.

Зная, что департамент уделов уже распространял картофель, а потом «заодно» обратил более четверти миллиона государственных крестьян в крепостных, несложно себе представить реакцию крестьян, когда о картофеле вдруг заговорило и Министерство государственных имуществ. Да, противостояние было не повсеместным, а кое-где происходило просто из‑за незнания о новом корнеплоде или нежелания высаживать его вместо знакомых злаков, в нарушение привычного порядка. К тому же картофель требовал больше трудов – и даже в министерском журнале признавалось, что нужны «тщательная обработка земли и надлежащие удобрения». Религиозные сектанты считали картофель «чертовым яблоком» и признаком скорого прихода Антихриста, прибавляя к бытовому скептицизму еще и духовную нотку. Здесь стоит отметить, что картофель встречал сопротивление по всей Европе – считалось, что он вызывает проказу, к тому же не упомянут в Библии и, как считали многие, просто не в состоянии заменить зерновые культуры, – поэтому в XVIII веке принудить селян к картофелю удалось только с жестоким применением силы.

Однако есть основания полагать, что главной причиной сопротивления многих государственных крестьян стал страх перед передачей в департамент уделов – а значит, в статус крепостных. Киселев прекратил подобные обмены еще в ноябре 1838 года, только крестьяне об этом не знали. И считали – цитируя источник из Саратовской губернии 1841 года, – «что побуждение их к посеву картофеля служит преддверием к обращению их в удельные крестьяне или на барщину». В Казанской губернии сотрудники министерства сообщали, что сначала работа по распространению картофеля не встретила сопротивления, но потом чуваши и черемисы

начали жаловаться на то, что их заставляют сеять картофель, вводить общественную запашку, собирать в магазины, и при этом изъявляя опасения быть обращенными в удел.

Доклад из Пермской губернии говорил о том, что крестьяне были готовы скорее умереть, чем высаживать картофель, и верили, что «начальство продало крестьян в удел и еще какому-то господину и что тот, кто посадит картофель изъявит тем согласие на продажу себя» («Хоть в Сибирь, – говорили крестьяне, – а картофель не посадим»). Киселев за такими слухами видел руку местных влиятельных фигур, чье сопротивление он предвидел (речь шла о тех, «чьи интересы тесно связаны с общим неустройством и беззащитностью крестьян»). Такие люди, как показывают исследования, и в самом деле были. И все-таки главной проблемой являлась связь картофеля и крепостничества в умах крестьян. Сам Киселев был вынужден признать:

Все сии нелепые слухи имели тем большее действие, что они распространены были именно среди тех волостей, в которых производилась в 1835 году опись крестьянам для обмена с удельным ведомством.

Отметим: именно среди тех волостей. Может, тогда и слухи были не такими уж «нелепыми»? Так картофель стал символом рабства.

Во время волнений некоторые чиновники дорого заплатили за свою связь с картошкой. Крестьяне решили найти либо документы, как они считали, об их передаче императору или продаже помещику – предположительно, чтобы эти документы уничтожить, – либо документы, подтверждавшие их статус свободных людей. В основном нападали на писарей, особенно из местных волостных правлений. Писари – а иногда и духовенство – не могли предоставить документы или убедить крестьян, что таковых не существует, а потому часто подвергались безжалостным пыткам и расправам. Многих жестоко избивали или обливали ледяной водой до потери сознания. В Казанской губернии противостояние разгорелось до такой степени, что вошло в народную память как «Акрамовская война» – в честь волостного центра, где произошло самое жестокое столкновение.

Ответные меры были не менее жестокими – особенно в Пермской губернии. Там офицер, руководивший подавлением бунта, захватив деревню, приказал казакам бить восставших крестьян розгами, пока с них кожа не слезет. Он избил своего подчиненного, ободрявшего крестьян при избиении, когда те уже готовы были молить о пощаде. Привязав его к столбу, сорвал знаки отличия и «бил ими его до тех пор, пока лице несчастного не превратилось в кровавое пятно». И все-таки власти понимали, что не могут так жестоко обращаться с крестьянами, многократно превышающими их числом. Губернатор Казани смягчил приговоры трибуналов, подчеркивая «простоту, легковерность и полудикое состояние» черемисов и чувашей – и то, что их преступление не такое уж тяжкое. В Пермской губернии император тоже смягчил наказание, объясняя поведение крестьян «невежественным заблуждением». Не так уж важно, были ли крестьяне на самом деле слишком доверчивыми и невежественными, зато благодаря подобным решениям бунт постепенно сошел на нет.

Не стоит преувеличивать важность картофельных бунтов. Они были далеко не повсеместными, а самые жестокие, судя по всему, состоялись либо там, где ранее происходил обмен крестьянами между казной и государством, либо там, где проживали нерусские народности и общение осложнялось лингвистическими и культурными барьерами. Крестьян возмущал не сам картофель, а то, что он символизировал несвободу, а также требовавшаяся для его посадки принудительная общественная запашка в духе крепостничества. Министерство, вначале прибегнув к принуждению, а не поощрению, затем сократило давление, и к середине 1840‑х годов ситуация, судя по всему, разрешилась окончательно. Картофель распространился широко: взять, к примеру, Владимирскую губернию – в 1852 году там высадили и собрали в десять раз больше картофеля, чем в 1840‑м. Постепенно корнеплод стал незаменимой частью русской кухни и даже, по мнению некоторых исследователей, способствовал демографическому росту, а тем самым – обретению Россией статуса великой державы.

Как же тогда оценить работу министерства в целом? Подчиненный и биограф Киселева Заблоцкий рисует достижения (к которым сам приложил руку) и основные ценности своего героя в ярких красках. Киселев создал четкую систему управления для проведения сложной реформы государственных крестьян при твердой приверженности к мирволению и законности. Но дальнейшие оценки уже более смешанные. Главный советский специалист по истории министерства, Н. М. Дружинин, был идеологически вынужден признать его провал, хоть он и отметил наличие «прогрессивных» элементов и некоторых скромных достижений (возможно, исследователь относился к Киселеву лучше, чем мог написать). Западный взгляд состоит в том, что успеху реформы помешало множество препятствий, и прежде всего – отсутствие квалифицированных кадров и средств, но все-таки эти трудности хотя бы отчасти говорят о масштабе поставленной задачи. И в самом деле, представляется вероятным, что нехватка административных ресурсов и есть главное объяснение, почему реформа увенчалась как минимум ограниченным успехом. Однако, предоставив дальновидным сотрудникам на центральном и местных уровнях ценный опыт по решению конкретных проблем, министерство стало «полигоном» «для формирования нового поколения чиновников, в руках которых позже оказались разработка и осуществление Великих реформ». Следовательно, если взглянуть в будущее, заслуги министерства куда больше, чем кажется на первый взгляд.