Центральная фигура этой реформы – Павел Дмитриевич Киселев. Он родился в 1788 году в московской дворянской семье и рос в доме, куда часто захаживали видные интеллектуалы того времени, в том числе Петр Андреевич Вяземский и Александр Иванович Тургенев. В своем первом бою он побывал в девятнадцать лет в 1807 году, участвовал в Бородинском сражении 1812 года и в 1814‑м вошел в Париж. Десять лет, начиная с 1819 года, он занимал высокий пост в русской армии – был начальником штаба Второй армии в Тульчине. Киселев состоял в тесном контакте с некоторыми ведущими декабристами, в том числе радикалом Павлом Ивановичем Пестелем, который служил под его началом, но характер этих контактов остается неизвестным – в любом случае Киселев смог заслужить милость нового императора Николая I. После того как ему доверили высокий пост во время Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, он еще пять лет управлял Дунайскими княжествами, находившимися под протекторатом России, в частности регулировал отношения господарей и крестьян в Молдавии и Валахии. В 1835 году Киселев вернулся в Петербург, где и началось его участие в делах крестьян уже самой России. Пушкин называл Киселева «самым замечательным из наших государственных людей», а сотрудник министерства позднее вспоминал:
Наружность его была величественная, манеры и движения изящные, голос мягкозвучный, обращение кроткое и совершенно простое, но в то же время в нем, во всем, ясно виделся влиятельный вельможа.
В 1837 году попытки улучшить положение государственных крестьян не были чем-то совсем новым. Правительство Екатерины II уже составляло для них «грамоту» – наподобие тех, какие были приняты в 1785 году для дворянства и городов, – с тем чтобы определить их статус и права, а также элементы самоуправления. Однако грамота так и не была опубликована – возможно, из опасений новых волнений со стороны крепостных крестьян. Другой важной реформой было создание императором Павлом волостей (административных единиц в рамках губерний и уездов), благодаря чему большую власть над крестьянской жизнью получили главы волостей и писари. Создание департамента государственных имуществ внутри Министерства финансов в 1810 году указывает на намерение регулировать не только сбор налогов, однако этот орган находился практически в полной зависимости от местных властей других правительственных учреждений. В 1824 году министр финансов Дмитрий Александрович Гурьев составил грамоту для государственных крестьян, чтобы обозначить и даже расширить их права, но это не имело последствий – отчасти из‑за смерти Александра I и самого Гурьева в 1825 году, а отчасти потому, что преемник Гурьева Егор Францевич Канкрин сосредоточился на фискальных интересах государства и, судя по всему, не особенно заботился о благосостоянии плативших налоги крестьян. Решать крестьянский вопрос выпало ряду комитетов, которые Николай I собрал в первое десятилетие своего правления.
В 1820‑х годах правительство приступило к реформе, связанной с положением так называемых удельных крестьян. Это был почти миллион мужских душ, принадлежавших императорской семье (самому крупному помещику Российской империи). Формально они были крепостными, но на деле занимали промежуточное положение между крепостными и государственными крестьянами. Уже в 1827 году министр уделов Лев Алексеевич Перовский ввел общественные запашки, чтобы некая часть земли в уделах отделялась от обычных крестьянских участков и урожай с нее поступал в общественные «хлебные запасные магазины» – склады для хранения зерна, которые устраивались правительством или местными общественными учреждениями на случай голода или дороговизны. Запасы откладывались также и для программ по усовершенствованию крестьянского сельского хозяйства. В 1829 году Перовский сменил налоговую базу министерства с подушной подати на поземельный сбор, зависевший от размера и качества обрабатываемой земли, тем самым удвоив доход с уделов к 1845 году. Таким образом, задумывая реформу для большей массы государственных крестьян, Киселев уже имел готовый образец.
Новым стимулом для реформ стали засуха и неурожай 1833 года, особенно тяжелые в южных степных регионах. Как в дальнейшем писал один из чиновников министерства, это бедствие
впервые внушило правительству серьезную мысль не о временных только мерах для устранения затруднений в продовольствии населения, но и о более прочных и постоянных мерах к усилению производительности русской земли.
Одна из ключевых реформ департамента уделов (очередной образец для Киселева) – реакция на этот кризис: департамент стал агрессивнее распространять неприхотливый картофель, считая его лучшим способом прекратить зависимость крестьян от государственной помощи. Между тем бюрократы приступили к поиску самого эффективного (по затратам) способа развивать «обеспечение народного продовольствия». Любопытно, что даже в Западной Европе не нашлось достаточно образцов для подражания – европейские правительства предприняли заметное вмешательство в сельское хозяйство лишь в 1840‑е годы. Министерство сельского хозяйства США вообще появилось только в 1862‑м.
Николай I, чтобы не раскрывать карты раньше времени, собрал в 1835 году «секретный комитет» для поиска средств к улучшению положения крестьян разных категорий. Разочаровавшись в неспособности или нежелании Канкрина решить вопрос государственных крестьян, в 1836 году он обратился к Киселеву и скоро создал для него особое отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, назвав своего подчиненного «Моим начальником штаба по крестьянской части». В феврале 1837 года в ведение этого так называемого Пятого отделения, окончательно отделенного от Министерства финансов чуть позже, перешли все государственные земли и крестьяне. Получив самостоятельность и поддержку императора, Киселев заложил основу будущего министерства. За полтора года, в 1836 и 1837 году, он объездил четыре губернии, чтобы лично ознакомиться с положением государственных крестьян, и рассылал с той же целью подчиненных в другие регионы (иногда, по словам одного из них, в «самые глухие места, почти не тронутые цивилизацией»), а также провел ревизию соответствующих правительственных документов и составил план нового министерства. Результаты изучили новый, более крупный «секретный комитет» и другие соответствующие инстанции, и 26 декабря 1837 года (когда еще догорал Зимний дворец – см. главу 10) император утвердил учреждение Министерства государственных имуществ. Когда оно открылось 1 января 1838 года, в его ведении находились более девяти миллионов мужских душ, а также 950 тысяч квадратных километров земли и 1 миллион 300 тысяч квадратных километров лесов в одной только Европейской части России.
Ключевым для этого начинания была новая бюрократия на всех уровнях. Учреждение министерства в столице сопровождалось появлением в каждой губернии палаты государственных имуществ, чьи сотрудники состояли из специалистов по сельскому хозяйству и лесоводству, а также служащих, асессоров, землемеров, гражданских инженеров, писарей, секретарей и счетоводов. Во все уезды назначался «окружной начальник» с помощниками, которые давали советы по сельскому хозяйству и лесоводству. Обязанности каждого описывались в подробностях, чтобы чиновники знали, что предпринимать в каждом конкретном случае. Крестьяне выбирали управляющих на уровнях волости и села. Министерство, усилившее местное самоуправление, стало частью общей реформы губерний 1837 года, которая привела и к зарождению губернских ведомостей (см. главу 5). В целом реформа показывала стремление к порядку и единообразию, местные органы встраивались в общую большую систему: управляющий палатой подчинялся губернатору, власть окружных начальников тщательно разграничивалась с обязанностями местной полиции.
Ключевым понятием для нового министерства стало «попечительство». Киселев был убежден, что две главные проблемы крестьян – невежество и злоупотребления. Отсутствие знаний о земледелии и недостаток нравственного воспитания мешали государственным крестьянам улучшить свое благосостояние. А злоупотребления местных властей, писарей и местных шишек только усугубляли дело. Как объявил в мае 1837 года Киселев, нехватка «управления» – «одна из наиважнейших причин, препятствующих благосостоянию государственных крестьян и благоустройству государственных имуществ». Следовательно, главное в улучшении их жизни – активное и энергичное вмешательство просвещенной власти, дабы повести «их к благосостоянию путем ближайшего непосредственного попечительства». Эти общие представления зиждились на ценностях гуманности, справедливости и законности.
Приверженность к патерналистскому «попечительству» создала у уникального министерства особый этос и товарищеский дух. Как отмечает один историк, эти люди «чувствовали себя представителями некоего „государства в государстве“, элитарного клуба, лаборатории реформаторской мысли». Заметны и элементы технократии: многие специалисты в конкретных областях отстаивали подход к решению проблем с помощью конкретных эмпирических знаний. Многие были сторонниками статистики – главной нарождавшейся тогда социальной науки. Они считали кадастр не просто инструментом для решения отдельных задач – например, установления связи между землей и налогом на землю, – но и рычагом, предназначенным сдвинуть с мертвой точки «крестьянский вопрос» и усилить бюрократический контроль благодаря научным и проверяемым познаниям. Министерству были чужды идеи славянофилов, которые наделяли крестьян историческим и национальным значением: они считали своих подопечных учениками, а крестьянские традиции – симптомом косности и невежества, а не накопленной веками мудростью. Если Киселев, несмотря на первоначальную склонность, признавал необходимость сохранить сельские общины (уже существовавшую форму самоуправления), то исключительно по прагматическим соображениям, а не из‑за какого-либо романтизма и размышлений об их исторической и общественной миссии. Подобные «просвещенные бюрократы» встречались не только в команде Киселева, и все-таки его министерство стало уникальным из‑за своей молодости (другие министерства уже существовали десятки лет, и штат у них был давно укомплектован) – он мог нанимать в штат новых людей, единомышленников (на повышенный оклад). Энергичная и амбициозная молодежь (как Андрей Парфенович Заблоцкий-Десятовский, который стал правителем канцелярии статистического отдела, а позже – биографом Киселева) увидела в министерстве перспективу быстрого карьерного роста и возможность повлиять на страну (а не просто перекладывать бумажки, как часто было в других ветвях имперской бюрократии). Исключительный талант работников и собственный этос и делают Министерство государственных имуществ «одним из самых необычных бюрократических кадровых составов России».
Идеологию попечительства быстро переняли и местные представительства нового министерства. На церемониальном открытии палаты в Воронежской губернии на новый, 1839 год губернатор расхваливал министерство и его «просвещенного основателя» Киселева. Обращаясь к его сотрудникам, губернатор объявил:
Вам предоставляется почтенное преимущество охранять права самого многочисленного сословия в Государстве; вам поручается его нравственность, его благосостояние, его воспитание; вы обязываетесь блюсти его собственность, водворить правосудие и руководствовать его в трудолюбии и промышленности, без малейшего однако стеснения в том и другом.
Местные чиновники должны руководствоваться
совестью, благоразумием, человеколюбием и кроткой снисходительностью к тем малым сведениям, в которых еще пребывают низшего сословия наши соотечественники, наши братья по крови Славянской.
Речь на открытии палаты в Киеве через год пошла еще дальше, выставляя священные обязанности следствием нравственно и интеллектуально испорченного характера государственных крестьян. Селянину, утверждал автор, не хватает «способности благоразумно управлять своей деятельностью, пользоваться выгодами своего состояния и умножать их». Может, крестьянин и «крепок силами и богат терпением», но «мал понятиями, скуден сообразительностью». И вдобавок безнравственен: «Селянин, по самой необразованности своей, удобопреклонен к грубым удовольствиям и готов погружаться в них до забвения не только своих выгод, но и достоинства человека». К счастью, теперь появилось министерство, чтобы «возбудить уснувшую деятельность селянина и направить ее к истинной цели». Кто не желал, вопрошалось в риторической речи,
чтобы просвещенная, твердая и добросовестная опека с надлежащей властью поспешила на помощь этому малолетству и неспособности, взяла на свои руки необразованных детей природы, раскрыла им глаза и вразумила в тайну их благосостояния?
И в самом деле, кто? Такие заявления на местах шли еще дальше Киселева в утверждениях об интеллектуальной слабости государственных крестьян и о масштабности задачи, поставленной перед новым министерством. Отдадим этим авторам должное за их мотивацию: «Да покажется всем и каждому, что государственное хозяйство есть не одно звучное имя, но и дело великое!» Что тут еще добавить, кроме «Гип-гип ура!»
Установив невежественность государственных крестьян и ознакомившись с новым министерством, посмотрим, что было дальше.