Историки справедливо называют крепостное право важным институтом, который определял общественную и экономическую жизнь России в течение двух-трех веков до его отмены в 1861 году. В 1830‑х в статусе крепостных находились около одиннадцати с половиной миллионов взрослых мужчин, или «душ» (так они назывались в переписях населения, известных как «ревизии», или «ревизские сказки»). На их эксплуатации стояло материальное благосостояние русской знати (в том числе многих героев этой книги), что и объясняет сложность отмены крепостного права. Но менее известно, что к 1830‑м крепостные составляли только чуть больше половины (53%) всего крестьянского населения. Сравнимой по размеру группой (больше девяти миллионов мужских душ) являлись государственные крестьяне – не имевшие помещиков, но обрабатывавшие государственные земли под управлением местных властей. У этих крестьян по закону был статус «свободных сельских обывателей», то есть личная свобода, элементы самоуправления и права приобретать собственность, сменять место жительства и становиться горожанами.

Происхождение у них было различное: самые первые появились в начале XVII века и назывались «черносошными» («черные» земли принадлежали государству). В начале XVIII века к этой категории отнесли поселенцев в Сибири и нерусские народности Волжского региона (татар, чувашей и других). Следующее большое прибавление к их рядам последовало после секуляризации монастырских вотчин в 1764 году. Со временем под определение «государственные крестьяне» переходили и другие группы сельского населения. Даже в 1837 году, когда зарождалось новое министерство, в России существовало поразительно много социальных категорий, относившихся к государственным крестьянам в широком смысле слова, в том числе 1 238 214 «однодворцев»; 553 691 малороссийский казак; 206 856 коренных сибиряков («ясашных, кочующих и бродячих в северных и сибирских губерниях»); 124 590 «поселян магометан в Таврической губернии»; 40 131 ямщик; 3637 «евреев земледельцев»; 2723 «половника в Вологодской губернии»; 410 поселян на Камчатке; и 215 могильщиков. Даже по этому неполному списку видно, какое это пестрое и умилительно архаичное общество людей разного этнического происхождения, географического местоположения и рода деятельности.

Распределялись они по империи тоже неравномерно. В одних частях страны (в основном в центре и на западе) преобладали крепостные, а государственных было немного. В Эстляндской губернии насчитывалось всего 2143 души. В других частях преобладали государственные крестьяне: в Вятской губернии они составляли почти 83% населения, а в Сибири доходило и до ста. Нигде в Европейской части России и Сибири государственные крестьяне не составляли меньше 15% населения, а во многих губерниях – на севере, в Волжском регионе и даже в Левобережной Украине – составляли 40% и даже намного больше.

До учреждения Министерства государственных имуществ государственные крестьяне находились в ведении Министерства финансов, хотя на уровнях ниже губернского они находились в ведении местной полиции. Министерство финансов интересовалось не столько управлением – и тем более облегчением жизни, – сколько тем, какую прибыль можно получить от крестьян, причем соответствующие налоги не имели отношения к доходу крестьян и носили произвольный характер. Местные начальники полиции, которых часто набирали из обедневшего дворянства, обращались с крестьянами жестоко, эксплуатировали их и, в сущности, являлись временными помещиками над свободными людьми. Источники говорят о хаотичном и неурегулированном характере управления до 1837 года: государственные крестьяне без разрешения переселялись, казенные леса быстро и незаконно вырубались, крестьянские «миры» (основной инструмент крестьянского самоуправления) выливались в необузданную анархию, часто сдобренную ведрами водки. Практически не существовало школ, поэтому у местных писарей – редких грамотных людей – были огромные возможности по эксплуатации и манипуляции остальными. Некоторые исследователи полагают, что значительная часть государственных крестьян не знала даже основ православия, отчего среди них и было немало приверженцев религиозных расколов. После массового переселения на юг в рамках государственной политики заселения пустующих земель крестьяне оказались без церквей и, соответственно, без приходов и церковно-приходских школ, в селах процветало пьянство, особенно в западных губерниях. Несомненно, мы сгущаем краски, однако реформаторы того времени смотрели на проблемы именно так: они полагали, что государственные крестьяне невежественны и нуждаются в попечительстве. Так готовилась почва для реформы и нового министерства.