Конечно, многие материалы выбирались случайно, а многим редакторам не хватало желания или возможностей делать больше требуемого минимума. Но другие с самого начала проявляли понимание своей миссии и считали положение 1837 года отличным шансом развивать у местных жителей грамотность, гражданское чувство и любовь к родине. Так, редакция владимирских ведомостей в первом же номере предположила, что если интерес для публики представляют удаленные места, то «близкое, родина, ужели не возбудит того любопытства?» То же мы видим в Вятке, где редакция сразу объявила, что статистические комитеты, выставки и местные газеты, «идя разными путями к одной цели, раскрывают все начала деятельности и жизни края». Редактор, одобряя «благодетельное попечение» правительства, обещал «придать [ведомостям] всю занимательность и пользу, какой от них ожидать можно». В апреле 1838 года саратовский редактор так прояснял программу газеты:
Ознакомить читателей наших с разными достойными любопытства историческими о Губернии нашей сведениями, с находимыми в ней древностями, замечательными явлениями по всем Царствам природы и в особенности состоянием промыслов, торговли и способах улучшения хозяйства.
Временами бывало трудно находить нужные материалы – сил редакторов не всегда хватало, – но отдельные газеты быстро исполнили свое обещание. Благодаря присутствию Герцена в Вятке (1838–1842) местная газета изобиловала множеством написанных им статей о разных сторонах провинциальной жизни: русские крестьяне, финно-угорские народности, промышленность в городе Нолинске, различные иконы и церкви, погребальные курганы, древние памятники и многое другое – и все это в первый год. В октябре своего первого года тамбовская газета выпустила подробное описание губернии, откуда мы узнаем, что в ней работали 28 врачей и два ветеринара; что в ней «коренных жителей» не было (даже мордва и татары переселились из других губерний); что основные леса были вырублены, а луга – отданы под запашку; и – настоящее чудо – что за 12 лет в губернской столице 36 раз видели радугу. В Харькове, возможно, благодаря наличию своего университета и, соответственно, его студентов, местная газета с самого начала изобиловала материалами, например, по истории края, о минеральных водах Славянска и землетрясениях – в том числе в самом Харькове в январе 1838 года. На основе большого исследования столицы губернии и ее уездных городов в газете делали вывод, что «сей новозаселенный край едва ли не превзошел некоторых губерний, образовавшихся гораздо прежде». Редакция владимирской газеты, подводя итоги своей работы в 1838 году, с удовлетворением отмечала, что на ее страницах описаны все города губернии. Один из ее читателей в 1850‑м подтвердил, что газета «с постоянным радушием 13‑й год рассказывает нам про каждый уезд – все, что только есть любопытного и занимательного из былого, сущего и сбывающегося». То есть губерния стала знакома ее жителям как никогда.
Даже десятки лет спустя, оглядываясь назад с критическим настроем, люди часто видели положительную тенденцию. О тамбовской газете писали: вообще «все прошлое, пережитое населением нашего края в эти 50 лет [1838–1888], в большей или меньшей степени занесено на страницы нашего печатного органа». Отмечая, что в газете временами публиковались «примечательные статьи» о местных оборотах и пословицах, другой автор добавлял, что желание исследовать собственную жизнь и прошлое с такими любовью и уважением «ясно говорит в пользу той мысли, что потребность к самосознанию и прямому взгляду на жизнь день ото дня становится всюду чувствительнее». В 1899 году хроникер могилевской газеты отмечал, что за 60 лет она сослужила «делу изучения могилевской губернии добрую службу, и лица, интересующиеся судьбами губернии, с признательностью оценят труды редакторов „Ведомостей“». Одно уже собрание статей из пензенской газеты, писал его составитель, «представляет в некотором отношении весьма интересную Пензенскую летопись». И если статьи о местной жизни не особенно интересны, тем не менее они представляют собой
единственный, можно сказать, надежный источник, откуда можно было бы получать материалы для родиноведения, которое, мы убеждены, не в далеком будущем займет принадлежащее ему место в обучении юношеств.
В отдельных случаях это растущее «самосознание» находило выражение не только в любви к родной губернии, но и в заявлениях о ценности провинциальной жизни в целом. Специалист по истории русской литературы XIX века Энн Лаунсбери показала, что в 1830‑х русские прозаики изображали провинцию невыносимо скучной, неизменно отсталой и застойной, однообразной, безнадежно подражающей высокой (европейской) культуре – короче говоря, пустым и бессмысленным пространством. Газеты помогли провинциалам опровергнуть такое мнение. В 1862 году редактор воронежской газеты объявил, что некогда на провинцию, «глушь», места вроде Саратова и Воронежа смотрели с презрением, удивляясь, как там можно жить, не умирая от скуки. Однако, утверждал он, этот взгляд коренным образом изменился – и появилась возможность «сознательной жизни»:
С недавнего времени, когда мы посерьезнее взглянули на самих себя, когда поняли всю пошлость бального воззрения на жизнь, когда увидели необходимость взяться за свое дело, – провинция вдруг выросла перед нашими глазами; мы начали понимать, что наша дорогая Русь не заперлась в стенах Москвы и Петербурга, а привольно и широко раскинулась по этим глухим Саратовым и Воронежам и по десяткам тысяч незнакомых географий, сел и деревень.
Следовательно, Россию можно найти в провинции – разнообразной и многогранной, но при этом объединенной тем, что это не Москва и не Петербург. Желание «посерьезнее взглянуть на самих себя» – это и есть результат деятельности газет.
Газеты стали ответом на призыв «взяться за свое дело». Стремление развивать активность – и находить достаточно материала для колонок – подвигало редакторов обращаться к самим читателям. Объявляя об открытии газеты в Тверской губернии в 1839 году, редакторы обещали выпускать «всё то, что каждое частное лицо по своим ли надобностям или для общей пользы сделать известным пожелает». Их вологодские коллеги призывали «каждого члена всех сословий содействовать нам в трудах наших», присылая статьи на «уместные» темы. Во владимирской газете тоже просили
любителей древности сообщать ей свои местные розыскания как сокровища принадлежащие неотъемлемо не частному лицу, но Истории Любезного Отечества нашего.
Газета искала достойных помощников,
потому что на этом учреждении основывается надежда жить всем и каждому общим сочувствием, в котором до сих пор недостаток ощутительно был заметен и которого требует настоящая наша образованность.
Саратовский редактор опубликовал похожий призыв, отмечая, что статьи примут «с благодарностью без всякой за напечатание оных платы». Через несколько лет, в 1847‑м, воронежский редактор взывал к общественности – «не разбирая звания и сословия» – присылать материалы (рукописи, монеты, изустные предания, сказки, песни и так далее) – вообще все, что имеет какое бы то ни было отношение «к древнему быту Воронежской губернии». Пусть не всегда такие призывы находили воодушевленный отклик, газеты тем не менее дарили возможность мобилизовать провинциальных жителей ради местной грамотности и коллективного просвещения.
Все это, следовательно, указывает на главный вклад газет: они развивали на местном уровне провинциальную идентичность и гражданское общество. Естественно, и то и другое родилось не сразу, да и способствовали этому не только газеты. Сыграли критическую роль статистические комитеты, губернские библиотеки, краеведческие музеи и прочие подобные институты. Но трудно представить, чтобы провинциальное сознание доросло до уровня, до которого оно доросло, без газет. Профессор истории Колумбийского университета Кэтрин Евтухова отмечала, что газеты «стали отправной точной для независимого провинциального культурного сознания». Развивая эту мысль, Сьюзан Смит-Питер, специализирующаяся на истории региональной России, говорит, что в 1830‑х слово «губерния» превратилось из «в первую очередь архаичного административного термина» в «выражение идентичности», основанного на новых институтах – в том числе газетах, – которые правительство создавало для информирования центра о местных ресурсах. Таким образом, задача экономического развития и управленческой эффективности имела побочный эффект – преданность губернии. Тогда такого термина еще не существовало, но этот процесс сыграл главную роль в появлении краеведения – русской формы региональных исследований, ныне находящей выражение в библиотеках, музеях и местном менталитете.
У зарождавшегося гражданского общества подразумевалось не четкое различение государства и общества (что часто имеется в виду в наше время), но, скорее, их сотрудничество или как минимум сосуществование. Как утверждает С. Смит-Питер, само государство и привело к появлению гражданского общества. Вдохновляясь мыслью Адама Смита (см. главу 9), оно призывало людей делиться местными познаниями в надежде, что это стимулирует экономический рост. Сыграли важную роль и просвещенные губернские чиновники. Впервые обрели голос и аудиторию незнатные люди, а исследование края «стало ключевым способом мобилизовать членов общества к общественным действиям и формулированию провинциальной идентичности». Отчасти процесс повлек за собой консолидацию самоосознающей провинциальной интеллигенции – опять же в основном незнатного происхождения, – чьи цели и интересы отличались от целей и интересов столичной интеллигенции. Губернские ведомости и отображали это новое гражданское общество и интеллигенцию в провинциях, и помогали их создавать.
Все это проложило путь для идеологии реформ 1850–1860‑х, которые привели к децентрализации и появлению самоуправления. Собственно, в то время вопрос отношений регионов с центром встал во главу угла. Одни говорили, что лишь государство может вершить судьбу современной нации, а другие видели в этом бюрократию, то есть зло, от которого можно избавиться, лишь передав административные функции избранным представителям на местах. Критическим пунктом этих дебатов стала та степень, до которой децентрализацию допускало само прошлое России – то есть что именно представляют собой губернии и их институты: автономные общественные силы или порождение центрального правительства. Результат дебатов – поиск провинциального прошлого, та тенденция, которая затем много лет преобладала в отношении к истории нации. В свое время в ходе этих обсуждений наблюдалось заигрывание с федерализмом, они послужили важной причиной создания органов местного самоуправления под названием «земства», просуществовавших в российской истории (и литературе) до 1917 года.
Наконец, можно утверждать, что газеты отражали и воплощали собой рождение русской нации внутри империи. Мы уже видели, что важным вопросом как для монархии, так и для многих русских интеллигентов была народность – а газеты наполнили эту идею содержанием. В то же время, как утверждает историк Леонид Горизонтов, другим приоритетом русской общественности стал поиск «внутренней России» – мест и пространств, воплощающих собой основу страны. Современники называли их по-разному, но для 42 губерний, где выходили провинциальные газеты (главным образом православные восточнославянские территории, которые, как считалось, могут многим поделиться в вопросах культуры и институтов), это определение вполне подходит. Наконец, как отмечал британский политолог и социолог Бенедикт Андерсон, важную роль в рождении национального сознания сыграла технология печати. Газеты создавали ощущение одновременности происходящих событий и естественным образом развивали «воображаемое единство среди разных собратьев-читателей». С этой точки зрения российские провинциальные газеты, а также их содержание способствовали реализации русской нации.
Разумеется, не стоит утрировать. В 1840‑х годах у некоторых газет был всего десяток-два частных подписчиков, и один советский историк – пожалуй, не совсем реалистично – пришел к выводу, что они не пользовались особой популярностью у читателей. Зато у других газет подписчиков было больше. Сьюзан Смит-Питер насчитывает уже в 1838 году 238 подписчиков неофициальной части владимирской газеты из разных слоев общества, в 1857‑м – 639 у калужской, и делает вывод, что газеты «доходили до аудитории, состоящей из групп не только знатного происхождения». Кэтрин Евтухова тоже подчеркивает, что газеты не сыграли бы своей роли без активного интереса самих жителей провинции. Можно уверенно заключить, что, хотя аудитория провинциальных газет и оставалась небольшой в сравнении с общим населением, они все же охватывали большой сегмент грамотного населения России в губерниях. Они же рассказывали столицам и жителям других местностей о стране в целом. Так, петербургская газета «Северная пчела», стремившаяся рассказывать о России во всей ее многосложности, активно пользовалась материалами провинциальных газет. Фаддей Булгарин, редактор «Северной пчелы», отмечая, что в газетах печатаются «важные и любопытные для каждого русского известия», говорил в 1839 году: «В числе многих истинно полезных и народных учреждений одно из первых мест занимают „Губернские Ведомости“».