Чаадаев родился в 1794 году и в молодости интересовался философским наследием эпохи Просвещения – что вкупе с военной службой и участием в войне 1812–1815 годов должно было привести автора к декабристам. Однако в 1821 году он по неизвестным причинам бросил перспективную военную карьеру, распродал свою библиотеку и удалился от общества, чтобы с головой погрузиться в труды религиозных авторов. В то время некоторые считали такое поведение неким самопожертвованием, призванным занять особое место в кругах декабристов, но это могло быть и романтической стратегией – выставить себя «одиноким пророком-затворником», отображая отсталость и ошибки, какие он приписывал России. В 1823‑м Чаадаев уехал в Европу и оставался там до 1826 года, испытав влияние некоторых французских консервативных мыслителей, в том числе авторов-ультрамонтов Луи де Бональда и Жозефа де Местра: оба посещали Россию и писали о ней. В Карлсбаде Чаадаев встретился со знаменитым немецким философом Фридрихом Шеллингом, вдохновившим молодого русского своей попыткой примирить философию и религию. После возвращения в Москву Чаадаев жил почти полным затворником еще четыре года, за это время написав восемь сочинений под общим названием «Философические письма»; первое датировано декабрем 1829 года. До публикации письма несколько лет ходили по рукам (обычное дело для России тех времен); согласно одному источнику, Чаадаев сам охотно раздавал письма «налево и направо». Известно, что Пушкин, друг Чаадаева, прочитал первое уже в 1830‑м, а, вероятно, вскоре – шестое и седьмое. И все-таки скандал разразился только с выходом первого «Письма» в журнале «Телескоп» в октябре 1836 года.

Публикация далась непросто, первые попытки ни к чему не привели. Но когда летом 1836 года Чаадаев предложил письма журналу «Телескоп», его редактор Николай Надеждин принял их к публикации, надеясь упрочить репутацию издания (и повысить тиражи). Чаадаев предложил начать с третьего письма, чтобы было легче пройти цензуру, но Надеждин предпочел сохранить оригинальный порядок. Так текст вышел в октябрьском номере «Телескопа» в 1836 году в виде первого из серии «Философических писем к даме».

Какой же даме адресованы письма? Это Екатерина Панова, которая познакомилась с Чаадаевым в 1827 году (ее семейное имение располагалось всего в нескольких километрах от имения тети Чаадаева, где он тогда проживал). Они завели глубокомысленный разговор о религии, и Панова заинтересовалась мнением Чаадаева (читая серьезные труды, в 1828 году она ему написала: «Я невольно спрашиваю себя, каково было бы ваше мнение по этому поводу»). Предположительно, под влиянием заигрываний Чаадаева с римским католицизмом Панова обнаружила ту же склонность и в себе. На ее просьбу, адресованную к Чаадаеву, написать «несколько слов в ответ» она и получила целых восемь «Философических писем». Написав их якобы для Пановой, Чаадаев следовал существующей традиции эпистолярного жанра – традиции российской оппозиции, зародившейся в предыдущем веке. Но то, что первое «Письмо» в каком-то смысле и вправду было ответом Пановой, ясно по первым двум абзацам, где Чаадаев обращается к ней прямо и предсказывает, «что облака, которые затемняют теперь ваше небо, преобратятся в благотворную росу, которая возрастит семена, запавшие в ваше сердце».

Следующий вопрос: учитывая масштабы разразившегося затем скандала, как письмо могло пройти цензора, в данном случае – Алексея Болдырева, ректора Московского университета? Попытка опубликовать шестое и седьмое «Письма» в 1833 году не удалась именно потому, что их отверг цензор – хотя и по теологическим причинам. Цензор Александр Никитенко, сам дважды попадавший на гауптвахту за недосмотр, после начала скандала тоже заметил: «Непостижимо, как цензор Болдырев пропустил ее». Столкнувшись с полицией (и, предположительно, стараясь показаться невиновным), Чаадаев сам тому удивлялся. По одной версии – судя по всему, апокрифической, – Болдырев играл в карты, когда Надеждин обратился к нему и прочитал письмо вслух, лукаво замолчав самые опасные места. Цензор подписал его не глядя, не выходя из‑за игорного стола. Впрочем, в дальнейшем расследовании Болдырев не выдвигал таких обвинений против Надеждина, хоть и заявил, что тот соврал о содержимом статьи и не убрал сомнительные фрагменты. Болдырев объявил комиссии по расследованию, что вся его вина – в небрежности и прискорбном доверии тому, кто им воспользовался для обмана. Комиссия с этим согласилась и тоже назвала цензора жертвой собственной небрежности и излишнего доверия Надеждину. Однако узнать, что произошло на самом деле, уже невозможно.

Публикация «Письма» подняла «ужасную суматоху» как в цензурном аппарате, так и вне его. Министр народного просвещения Уваров писал подчиненному в Москву о «всеобщем взрыве возмущения, вызванном позорной диатрибой», добавляя, что не только духовные, «но все власти и особенно наивысшая были поражены этим происшествием». Императору он заявил, что автор «Письма»

оскорбляет святое святых и самое драгоценное своей страны. Мне кажется, трудно найти где бы то ни было более прямое обвинение прошлого, настоящего и будущего своей родины.

Не менее резко высказался Филипп Филиппович Вигель, глава департамента духовных дел иностранных исповеданий. В письме православному митрополиту Серафиму он констатировал, что чтение статьи Чаадаева «возбудило во мне негодование, которое, постепенно умножаясь, довело меня до отчаяния». Вигель сетовал, что в этой «богомерзкой» статье

нет строки, которая бы не была ужаснейшею клеветою на Россию, нет слова, кое бы не было жесточайшим оскорблением нашей народной чести… Среди ужасов французской революции, когда попираемо было величие Бога и царей, подобного не было видано.

Военный министр Александр Иванович Чернышёв предположил: «Эта наглая публикация доказывает, что в Москве существует школа, проникнутая адскими идеями, развитыми в статье».

Самодержавие отреагировало быстро и жестко. Уваров просил императора закрыть «Телескоп» 1 января (император не стал так долго ждать), а также «предупредить на всякий случай различные цензурные комитеты, зависящие от министерства, дабы они не пропускали в журналах ни одной статьи, касающейся „Телескопа“». Комиссия, упомянутая выше, тем временем искала виновных. Сначала казалось, что больше всех достанется Болдыреву. По Уставу о цензуре 1828 года именно на него падала ответственность за то, что статья была допущена в печать. Это признавал и Уваров: «Есть некто еще более безумный и более виновный – это цензор, подписавший свое имя под такой мерзостью». Император приказал отправить Болдырева в отставку, лишив права на пенсию (ее ему позднее восстановили). В конечном итоге главным злодеем стал Надеждин. Его неподдельно изумил столь резкий отклик. Все его попытки оправдаться перед комиссией были признаны лживыми, после чего ему оставалось только раскаяться: «Я считаю себя непростительно виноватым в напечатании статьи дикой, нелепой, чудовищной, наполненной грубыми клеветами и оскорбительными дерзостями». Его сослали на север Вологодской губернии.

А Чаадаев? Это самая странная часть истории: император решил, что «Письмо» можно объяснить только безумием автора: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного». И был в этом мнении не одинок. Вигель тоже предполагал, что «только безумство» объясняет изречения «Письма», и декабрист Матвей Иванович Муравьев-Апостол ему вторил, утверждая, что такое мог написать лишь «человек… положительно сошедший с ума». Уваров изначально видел «систематическую ненависть», а не болезнь, но и он согласился с диагнозом государя (если это можно так назвать). 1 ноября Чаадаева известили о его душевном расстройстве. Ему разрешили остаться в Москве, но поместили под врачебное и полицейское наблюдение и запретили печататься до конца жизни. Согласно отчету главы московских жандармов, узнав о своем приговоре, Чаадаев

смутился, чрезвычайно побледнел, слезы брызнули из глаз и не мог выговорить слова. Наконец, собравшись с силами, трепещущим голосом сказал: «Справедливо, совершенно справедливо».

В письме брату в январе 1837 года Чаадаев признавал, что власти смилостивились и могли поступить «несравнимо хуже».

Читателю наверняка уже не терпится узнать: что же такого содержится в «Письме», раз из‑за него возник весь этот сыр-бор?