Михаил Иванович Глинка, самый старший выживший ребенок из дворянской семьи польского происхождения, родился в 1804 году и вырос в семейном имении в селе Новоспасское Смоленской губернии. Его дядя держал крепостной оркестр, и, по воспоминаниям самого Глинки, в 1814 и 1815 году квартет с кларнетом произвел на него «непостижимое, новое восхитительное впечатление». Глинка сохранял интерес к музыке, когда проживал около тринадцати лет (1817–1830) в Петербурге, где тогда преобладала опера в западном стиле. В 1830‑м, отчасти по причинам здоровья, он уехал в Италию и провел там несколько лет с короткими наездами в Вену и Берлин. За границей его основным предметом изучения была музыка.

Вернувшись в Петербург в 1834‑м, Глинка приступил к работе над тем, что и стало «Жизнью за царя». Следующие два с половиной года он сосредоточился на сочинении, а когда в начале 1836‑го начались репетиции, его жена Мария Петровна жаловалась, что он предпочитает свою «ненавистную оперу» даже своей жене. Многие из тех, кто писал об опере после премьеры, на самом деле участвовали в ее дальнейшем развитии. Одоевский (автор рецензии, которая цитируется в начале главы) слушал ее отрывки по мере написания и вносил свои замечания. Император тоже посещал репетиции и проверял, доволен ли Глинка исполнителями, – возможно, именно он предложил в качестве либреттиста Егора Розена, немца из Эстляндской губернии и личного секретаря цесаревича. Когда цензоры одобрили оперу, премьеру назначили на 27 ноября – предположительную годовщину гибели настоящего Сусанина в 1613 году (об этом ниже).

В течение 1836 года к опере рос интерес. Знавшие о работе над ней писали своим знакомым в предвкушении премьеры. Писатель Нестор Кукольник объявлял в апрельском письме, что скоро появится настоящее «музыкальное чудо». Писательница Елена Ган сообщила родителям той весной: «Здесь готовится чисто русская, драматическая опера… „Иван Сусанин“… Она вся на русский лад, и я со всех сторон слышу большие ей похвалы. Все в восторге от этой национальной музыки». Когда лето перешло в осень, полуофициальная «Северная пчела» стала публиковать объявления о «русской опере г. Глинки, нетерпеливо ожидаемой публикой и знатоками». В день премьеры, повторив, что оперу ждали «нетерпеливо» и что ее «окончательно» ставят, газета писала:

Если она на публику вообще произведет то же впечатление, которое произведено многими отрывками этого сочинения на ценителей, слышавших их, то мы от души поздравим молодого композитора с успехом первого, большого произведения.

К началу ноября люди говорили уже о том, как трудно достать билеты. Александр Николаевич Карамзин, сын писателя Николая Михайловича Карамзина, наслышанный об опере, сообщал брату: «К сожалению, говорят, невозможно будет достать места на первое представление, которое состоится в конце месяца». Александр Иванович Тургенев повторил то же в день премьеры: «Все хлопочут о местах, уже давно взятых». Неверов позже сообщил, что на первых восьми представлениях в зале не было пустых мест.

Премьера состоялась в недавно перестроенном петербургском Большом театре – его открытие, ознаменованное постановкой оперы Глинки, по словам английской гостьи леди Лондондерри, означало «великое событие и прекрасное coup d’oeil3». Присутствовали выдающиеся личности, в том числе императорская семья, самые выдающиеся члены петербургского общества (был там и Пушкин – через четыре дня после обещания царю не участвовать в дуэли) и иностранные дипломаты, в том числе посольство из Бухары. Вспоминая этот день, Глинка не мог описать свои чувства и трепет перед надвигающейся премьерой. Если первый акт прошел хорошо, то на втором, с польскими злодеями, на зал опустилась тишина; Глинка «оставался в недоумении». Впрочем, появление исполнительницы Анны Яковлевны Воробьевой рассеяло все его сомнения в успехе, а в эпилоге она «была, как всегда, превосходна в трио с хором». Сразу после занавеса Глинку вызвали в императорскую ложу. Как он писал на следующей день матери, Николай I «взял меня за руки, благодарил меня и долго беседовал со мною. Наследник, императрица и великая княжна Мария Николаевна также удостоили меня лестными отзывами о моей музыке». В «Северной пчеле» писали: «Все восхищались звуками родной, национальной русской музыки, все принимали радостное участие в единогласном восторге, возбужденном патриотическим содержанием оперы». Сам Глинка писал 11 декабря: «Всеми единодушно я признан первым композитором в России».

На самом деле не все восприняли оперу положительно. Публицист Фаддей Булгарин в самой развернутой критике из опубликованных (которую часто опускают в агиографических исследованиях Глинки) нашел в произведении немало недостатков. Он говорил, что быстрые переходы увертюры «из такта в такт производят какое-то замешательство в целом»; хоров слишком много, и они «слишком растянуты»; музыка иногда не соответствует действию; написана «на низкие ноты»; и в музыке «мало разнообразия». В заключение Булгарин ворчит: «Целая опера… извините… скучна!» Беспокоил его и исторический аспект. Поляки в постановке были одеты неправильно, и «священно-историческое содержание» выиграло бы от речитативов и даже диалогов,

чтобы публике понятно было содержание пьесы во всем ее объеме и чтобы слушатели могли воспламениться блистательным, горячим изложением благородных побуждений Сусанина и добрых русских крестьян, охотно жертвующих жизнью за Царя.

В том виде, в котором она сделана, заключал Булгарин, содержание гибнет в «беспрерывном пении».

Булгарин был ярым приверженцем итальянской оперы, и это могло повлиять на его восприятие работы Глинки. Еще он был поляком, так что его мог возмутить сюжет. Но его негативная реакция не уникальна. Один зритель, Александр Храповицкий, грубо окрестил оперу «вздором и галиматьей! Глинка от русского отстал, а к иностранному не пристал, и вышла чепуха». Софья Карамзина писала брату на следующий день после премьеры: «Многие арии прелестны, но все в целом показалось мне написанным в жалобном тоне, несколько однообразным и недостаточно блестящим». Она добавила: «Восторг, как обычно у нас, был холодноват, аплодисменты замирали и возобновлялись как бы с усилием». Не всем угодил и народный характер оперы. Одоевский слышал на премьере следующую реплику: «C’est mauvais, это можно слышать на всякой улице, dans tous les cabarets»4. Неизвестный дворянин окрестил оперу «музыкой извозчиков». Как и Булгарин, кое-кто нашел произведение скучным. Иван Тургенев признался: «откровенно, не понял значения того, что совершалось перед моими глазами» и «просто скучал». Дмитрий Татищев, бывший русский посол в Вене, пошел еще дальше: «Мною такая скука овладела при первом представлении, что слуга покорный, на второе меня не заманят». Николай Милютин намеренно пошел на оперу во второй раз, поддавшись уговорам ее приверженцев, но говорил, что чуть не уснул, воображая себя на станции среди извозчиков. Многим на первых постановках произведение показалось затянутым, и кое-что Глинка сократил.

Но при всем этом современники хвалили «Жизнь», кое-что – даже избыточно. Возглавил их Одоевский, заявив, что Глинка

глубоко проник в характер русской мелодии! – богатый своим талантом, он доказал блистательным опытом, что русская мелодия может быть возвышена до трагического стиля.

Он же предположил, что если на первых порах и были критики («музыка уже такое несчастное искусство, что всякой почитает себя в праве судить о нем»), то к середине декабря «число этих противников с каждым представлением уменьшается, а рукоплескания усиливаются». Протеже Одоевского Неверов сообщил в одном письме, что Петербург уже две недели живет в театре, настолько все не могли наслушаться оперы. Другие реагировали в том же духе. Писатель Николай Гоголь назвал оперу «прекрасным началом», заявив, что особое положение песни в русской культуре («Покажите мне народ, у которого бы больше было песен», – бросал вызов он) давало богатую почву опере, основанной на национальных мотивах. 13 декабря Пушкин, Василий Жуковский, члены оркестра, певцы и другие замечательные представители столичного культурного бомонда собрались в честь успеха «Жизни за царя». Первый тост Одоевский поднял за Глинку – «творца русской оперы, открывающей новый период в отечественном музыкальном искусстве», – и четыре присутствовавших поэта исполнили канон, написанный в честь Глинки. Таким образом, русская литературная элита стояла за оперу. Дирекция Императорских театров, отчитываясь о своей деятельности за 1836 год, выделила «Жизнь за царя» как один из главнейших успехов оперной труппы того года. Исследовательница Марина Фролова-Уокер заключает: «Ни одно другое крупное русское произведение не получало такого всеобщего признания».