Можно сделать вывод, что многие считали первую оперу Глинки национальным достижением – проявлением народности в музыкальной форме. Даже леди Лондондерри смогла заметить – по всей видимости, опираясь на мнения ее московских друзей: «Опера всецело русская». Мысль, что «Жизнь за царя» – это русская национальная опера, то есть представляет собой границу между прошлым и будущим русской музыки, – еще долго господствовала почти с самой первой постановки оперы. В мемуарах, написанных в 1850‑х годах, сам Глинка говорит, что хотел написать «народную» музыку. Позже он говорил, что к русской музыке его подтолкнуло разочарование в Италии. «Тоска по отчизне, – заявил он, – навела меня постепенно на мысль писать по-русски». Материал для этого он черпал в собственном опыте. В детстве в родной Смоленской губернии он слышал церковную музыку, от няни – народные песни. Крепостной оркестр его дяди тоже исполнял русскую музыку – «и, может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, были первою причиною того, что впоследствии я стал преимущественно разрабатывать народную русскую музыку». Его сестра Людмила позже вспоминала, что брат любил и понимал русский народ, знал, как с ним разговаривать; крестьяне доверяли ему, слушались и уважали. И все же в таких воспоминаниях хватает мифотворчества, и многое предполагает, что Глинка оставался под влиянием итальянского репертуара до самых 1840‑х.

Поэтому оценить народность его музыки сложно. Некоторые современники со скепсисом относились к мысли, что в русской музыке настал новый день. Булгарин, признавая талант Глинки, все-таки отвергал мысль Одоевского, будто «Жизнь за царя» вводит в искусство музыки «новую стихию», и в целом говорил, что новой стихии в музыке уже не открыть. Преувеличенные хвалы, полагал он, скорее помешают развитию таланта, чем помогут. Глинка в конце концов будет успешно сочинять «народную Русскую музыку», но «Жизнь» – только «первый шаг на этом длинном и трудном пути». Другие композиторы тоже противились громким агиографическим заявлениям. Композитор Алексей Верстовский – наверняка потому, что его собственные произведения теперь ушли в тень, – горько жаловался Одоевскому вскоре после премьеры, что «весь двадцатилетний труд человека, которого все стремление было вложить в Европейскую форму характер Национальной Русской музыки, – все пошло ни в копейку». Советуя Одоевскому переслушать финал третьего акта своей оперы «Аскольдова могила», Верстовский заявляет:

Ты бы посовестился и уверился бы, что заря Русской Музыки оперной занялась в Москве, а не в Петербурге. Я первый обожатель прекраснейшего таланта Глинки, но не хочу и не могу уступить права первенства!

Впрочем, и Катерино Кавос – венецианец в Петербурге, написавший оперу «Иван Сусанин» (поставлена в 1815 году), – стремился сочинить русскую народную оперу – причем за двадцать лет до Глинки. Как заявил в 1840 году его биограф Рафаэль Зотов, «Кавос был первый, который постиг требования публики. Он уже начинал изучать свойства и дух русских; он уже видел, что русская публика хочет иметь свое». Критики порой прочат «Сусанина» Кавоса на звание самой первой русской оперы, заявляя, что Глинка только перенял некоторые ее элементы. Зотов признавал, что все восхищаются оперой «Жизнь за царя», но, восхваляя настоящее, было бы несправедливо забывать прошлое.

Ведущие музыковеды – по крайней мере, на Западе – тоже предостерегали от поспешных выводов. Ричард Тарускин полагает, что Глинка сумел показать: русский народный элемент может быть не только декоративным и служить основной для серьезных музыкально-драматических работ. Фролова-Уокер согласна, что отныне «русский стиль сохранялся в течение всей оперы, тогда как раньше придавал местный колорит отдельным выступлениям». Но те же ученые замечают, что, в сущности, «русскость» «Жизни за царя» не пошла дальше трудов таких предшественников Глинки, как Верстовский, и что трансформации русских народных мелодий на самом деле «ограничены, а значит, их скорее всего не больше, чем в произведениях некоторых его предшественников». В этом отношении его опера – «просто приложение русской оперной традиции: возможно, исполненное лучше, но не ближе к крестьянской жизни». К тому же «Жизнь за царя» относится к европейской музыкальной традиции. Итальянское внимание к Глинке и его творчеству очевидно – ничего удивительного, учитывая, что там он и учился, – но тексты о композиторе часто его занижают. Заметно и то, что сразу перед тем, как вернуться в Россию, Глинка учился в Берлине у Зигфрида Дена. Критики в то время с удовольствием отмечали, что в техническом и художественном смысле «Жизнь за царя» стоит наравне с западноевропейской музыкой. Другими словами, для западного слушателя в ней «нет ничего экзотичного или не-западного, чтобы вычленить национальный характер». Как пишет Тарускин, Глинка «освободил русскую музыку», не отказавшись от Запада, как хотелось бы националистам, а наоборот: «Освобождение пришло от марша вперед, а не отступления». Подчеркивая тенденциозность оценок первой оперы, Даниил Завлунов соглашается, что музыку Глинки лучше рассматривать в «западной оперной традиции», а Глинку – не «как аутсайдера, а как композитора-космополита, хорошо знакомого с итальянским направлением этой традиции».

Как и в случае с Пушкиным, многое зависело от момента. В предыдущей главе мы отметили, что 1830‑е годы стали временем, когда в России пустил корни идеал народности. Разумеется, одно из выражений национального характера – литература, но имелись и другие проявления высокой культуры, включая музыку. Например, в 1828‑м музыкальный критик Николай Мельгунов так говорил о сложностях написать русскую оперу:

Теперь, если перед публикой, так разносторонне приготовленной к музыкальным впечатлениям, явится человек с талантом свежим… если он в своих произведениях заключит все, что предыдущие школы имеют отличительного, и из этого выбора, сделанного русской душой, создаст свою оригинальную русскую музыку, – такой человек может положить основание новой музыкальной школе.

В свете этого созревшего желания национального самовыражения в высокой культуре трудно избежать вывода, что некоторые современники считали музыку Глинки прежде всего «национальной» и «русской» просто потому, что им этого хотелось.