Не помнила Мира, как в терем они с Лешим воротились. Все вокруг нее, насколько взгляда хватало, пелена застилала алая. Так злость внутри Миры сильна была, что дышать мешала. Удивлялась Мирослава жестокости людской беспричинной. Не желала Мира никому зла, бед в дом не приносила – напротив, гнев отца от родных отвести пыталась, а ведьма злая да черная со свету Миру сжить решила, родных из жизни ее вычеркнула. Удивлялась Мирослава, да только вместо боли привычной, что под кожу, казалось, въелась, злобу лютую ощущала. Справедливости душа ее жаждала, сердце мести требовало, не могла Мира так просто забыть, что ведьма с ней сотворить пыталась, не хотела больше посреди ночи от жажды неутолимой вскакивать.

Леший рядом с Мирославой молча шел, хмурился только да думал о чем-то своем, а о чем думал – Мира спрашивать не стала, и без того ей ясно было – ведьма черная его думы захватила. И так обидно Мирославе стало за хозяина лесного да за чащу его, что пуще прежнего она на ведьму рассердилась. Бурлила злость в Мире, меняла внутри нее что-то. Расплелась коса ее цвета лунного, взметнулись волосы, едва в ветвях не запутались, а Мира и не сдерживала все, что изнутри наружу рвалось. Выплеснула она гнев свой жгучий, и над лесом гром грянул, ветер закружился.

Не вошла Мира в терем, вбежала почти. Билась сила внутри нее, огнем горела, да только не могла прогнать холод лютый. Будто снова Мира посреди леса ночью зимней очутилась, да не выбралась, а замерзла там насмерть. Опустилась Мира на лавку, обхватила голову ладонями – злилась на отца с братом за то, что те слепы и глухи остались да ведьму не смогли распознать, в дом пустили.

Поняла Мира, что не будет ей покоя, покуда ведьма жива: извести ее придется, выкорчевать зло, что так близко поселилось.

Подняла Мира голову на Лешего, засверкали в глазах ее грозовые молнии гневные. Убедиться хотела, что все так, как озеро показало ей, что не привиделось, не обманула ее сила колдовская.

– Я в деревню хочу сходить, поглядеть на ведьму да на отца с братом.

Кивнул Леший, будто ждал, что Мира так решит, да только прищурился хитро.

– Как же ты пойдешь, Мирослава, ежели знают тебя в деревне все?

– А я зверем обернусь али старушкой дряхлой. Убедиться хочу, что правду мне озеро явило.

Растянулись губы Лешего в улыбке лукавой, заиграли зеленью молодой глаза его мшистые, подошел к Мире да ладонь на плечо ее опустил.

– Что ж не веришь ты озеру волшебному? Оно тебя слушается, обманывать не станет.

– Верю, да только больно много я на веру уже принимала. Поди, хоть раз проверить стоит. А ты со мной идти ежели не хочешь, не ходи. Я сама справлюсь, а как вызнаю все, назад ворочусь.

Опустился Леший перед Мирой – так, что лица их на одном уровне оказались, обхватил ее щеки бледные ладонями своими да усмехнулся недобро. Взгляд его тяжелым да хмурым сделался.

– Ты сбежать, поди, надумала? В деревню от меня уйти?

Не разобрать Мире было – дразнился Леший снова али серьезно в этот раз говорил, да только вздрогнула Мирослава от слов его обжигающих, отпрянула обиженно. Как не понял Леший, что теперь она навеки с ним связана, как не почуял, что жизнь у них отныне общая? Все подвох искал в словах ее да поступках.

Сбросила его руки, вскочила с лавки, топнула ногой, а небо громом отозвалось. Расчертила молния небо серое, отразилась блеском в глазах Миры.

– А почто ты не веришь мне, хозяин лесной? Думаешь все, что сбежать я хочу от тебя, а как же я сбегу, ежели ты сердце мое у себя держишь?

Гром гремел за окном, словно вторил гневу, что Миру душить принялся. Закусила она губу полную, нахмурилась зло. Недоверчив был хозяин лесной, даже невесте своей – и той не верил, так привык один по лесу мыкаться, а Мира хотела, но не могла его убедить в чувствах своих.

Поднялся Леший на ноги, шагнул к Мирославе, оттеснил ее к лавке, тоном ледяным вымолвил:

– А коли сердце твое у меня, как ты подумать смогла, что я тебя в деревню одну отпущу?

Поняла Мира, что Леший не за себя боялся, а за нее. Знал, на какое зло люди способны, оттого и уберечь от них Миру хотел, да только не была она больше дитем несмышленым – ведьмой лесной сделалась, невестой Лешего, так разве не сможет она отпор народу деревенскому дать?

Прищурилась Мира, оглядела жениха своего нечистого да рассмеялась громко. Заливистый хохот по терему раскатился, от такого у любой души живой со страху внутри похолодеть могло, а Мира все смеялась, остановиться не могла. Удивлялась она, как переменилась сильно. Не боялась людей больше, даже Лешего защиты не хотела, чувствовала, как сила внутри плещется. Обняла Мира Лешего игриво, по щеке колючей провела ладонью, очертила губы полные да улыбнулась ему ласково. Леший словно только того и ждал – обхватил Миру за талию тонкую, прижал к себе, пальцами в волосах лунных запутался. А Мирослава запрокинула голову, от поцелуя уворачиваясь, и спросила его:

– Что, хозяин лесной, со мной пойдешь в деревню? Выйдешь из лесу народ деревенский пугать?

– Пойду конечно. Как же я невесту свою одну отпущу? А народ меня пугаться не станет, да кому, как не тебе, знать это?

Засмеялась Мира снова, прижалась жарко к губам Лешего, на сердце ее легко сделалось, да только корку льдистую даже поцелую горячему не под силу растопить было. Переменилась Мирослава, а сама того не заметила. Замерзло сердце ее, в ледышку превратилось, словно холод внутри нее поселился. Только Леший да терем лесной согреть Миру изнутри могли, да все равно не хватало тепла того, чтоб отогреть сердце заледеневшее. Любовь Лешего пусть и горячая была, да все одно – неживая.

Целовала Мира Лешего, руками по плечам гладила, и гроза на улице унялась оттого. Жарко Мирославе сделалось от поцелуев жениха своего, отстранилась она, поглядела в глаза его мшистые, желания полные, да увлекла за собой в спальню – в деревню можно было и поутру сходить.

Вышло солнце, что тучи скрывали, нагрело полянку лесную да лужи иссушило. А пока катилось оно к закату медленно, Мира в тереме лесном стала для Лешего женою.

Как солнце встало, так Леший с Мирой в деревню собираться принялись. Мирослава косу заплела, привычно рубаху подпоясала, а ноги босыми оставила. Кивнула Лешему, что готова, да так в путь они и отправились. Покуда шли по чаще лесной, Леший все Мире тропки заколдованные показывал, чтобы без него могла дорогу находить, ежели случится что, да не боялась больше заплутать в лесу. Мира Лешего слушала, а сама подмечала все: и где тропка обманчиво пряталась, и где будто нарочно широкой становилась, чтобы путников в ловушки заманивать. Не любил Леший чужаков в лесу, спровадить подобру-поздорову всегда пытался, а ежели не понимали они по-хорошему, что развернуться да назад воротиться пора, тут уж серчать не стоило – Леший уже из лесу не выпускал.

Нравилась Мире чаща лесная, любила она бродить по ней, а как стала замечать все хитрости да уловки, что защитить лес призваны были, так другими глазами на дом свой новый глядеть начала. Не в лесу беда была, не из леса она в мир приходила, пусть и болтали в деревнях вздор про нечисть лесную. Мира отлично помнила: ее в лес люди погнали – отец да брат родной. А чаща, напротив, уберечь себя хотела, отвадить чужаков, зло несущих, оттого что люди глупы да злы были. Сами беды несли, а лес да нечисть винили во всем.

Вышли Леший с Мирой на опушку, что лес от изб покосившихся отделяла, да остановились. Не знала Мирослава, что дальше делать, не до этого ей ночью было, а Леший не торопил ее, стоял подле жены своей молча да только деревню взглядом хмурым оглядывал.

Призадумалась Мира, на небо чистое глянула, а там и ответ нашла.

– Давай я соколихой обернусь, а ты соколом рядом полетишь?

Кивнул Леший, поклонился шутливо.

– Как скажешь, хозяйка лесная.

Весел был голос Лешего, да только Мира не слышала ноток в нем лукавых. Как увидала деревню родную в первый раз за все время, в лесу прожитое, так внутри души ее застывшей злоба шириться принялась, водами вешними разливаться. Глядела она на деревню, а глаза огнем жгло – выгнали ее из дому, извести хотели, а сами жили, как будто не случилось ничего, будто не было у них сестры да дочери никогда прежде. К празднику в тереме купца готовились, Ивана Купалы день встречали.

Так и глядела Мира на деревню, покуда Леший за руку ее не тронул. Обернулась Мирослава на мужа своего, а Леший лишь головой покачал в ответ.

– Что ж ты, девица, темна лицом сделалась?

– Зло в деревне – не только ведьма черная. Сам народ деревенский своим бедам виною. Глупый да жадный. Кабы поверила мне соседка, что Горын недоброе задумал, да не искала выгоды опосля, не случилось бы беды.

– Что ж ты, девица, встречу со мной бедой считаешь?

Засмеялась Мира – зло да страшно, а лес отозвался ей – зашумел ветвями, застонал стволами.

– Что ты, хозяин. Не про встречу с тобой я, а про ту беду, что с деревенским людом скоро приключится.

Вымолвила Мира и тут же соколихой обернулась. Взлетела птицей хищной в небо, расправила крылья, да понес ее ветер-помощник к избам деревенским. Леший кивнул одобрительно да следом птицей гордою сделался. А там и догнал жену свою. Так и летели сокол с соколихой на праздник, где гостями незваными были.

Гулял народ деревенский, повод веский был – свадьба купеческая, так еще на Ивана Купалы день. Пока на площади костры складывали, в тереме купеческом к свадьбе готовились. Во дворе столы сколотили, и они теперь от угощений праздничных ломились. Не замечал никто, как сокол с соколихой над столами кружат, будто ищут кого, добычу высматривают.

Пир вовсю шел, а во главе стола Святослав со своей невестой сидели. Хороша Храбра была – румяная да пригожая. Святослав на невесту наглядеться не мог, все руки ее тонкие целовал да ленты в косах поправлял. Так наряд свадебный Храбре шел, что залюбовалась бы Мира, коли глядеть на подругу стала бы, да она все больше на брата смотрела. Мире счастье его хуже редьки горькой было – не помнил он, что сестру чуть не сгубил руками своими, не думал о том, как из дому ее гнал. Радовался свадьбе своей скорой да невесте пригожей.

Гудела деревня, шумела свадьба. Ушли тучи черные да кончился дождь затяжной, солнце на Иванов день вышло, а народ деревенский ему и рад был. Не ведал, что не боги то смилостивились над урожаем их да полями затопленными, а Мира силы поберечь решила.

Облетела соколиха двор купеческий, обратила взор свой на мачеху злую, удивилась тому, как не видит никто душу ее черную. То ли магия Мире помогла разглядеть истину, то ли не скрывала вовсе ведьма своей сущности, да только так черна изнутри была она, словно сгорела душа давно в огне жарком, а вместо души – зола черная, что после пепелища осталась. Загорчило в клюве у Миры-соколихи, камнем вниз бросилась она да взлетела снова, едва земли не коснувшись. Детвора ее тут заметила, завизжала радостно. Сокола встретить всегда добрым знаком считалось, а тут на свадьбу целых два прилетело.

Обернулся Святослав на соколиху да расцвела улыбка на лице его. Храбре на ухо зашептал, указал рукой на соколов радостно. Знал бы Свят, что за птица над ним кружит да какую беду для деревни принесла. помрачнел бы враз, а пока не ведал, то и причин хмуриться не было у него, оттого и улыбка с губ не сходила.

Гуляла свадьба, пировал народ. Иванов день встречать собирались. Через костры прыгать, венками меняться да ленты расписные тянуть. Любили Ивана Купалы день в деревне да веселились с размахом, только кому праздник радостный, а кому злоба жгучая.

Облетели сокол с соколихой еще раз деревню, поглядели на приготовления праздничные да в чаще лесной скрылись. Не видел никто, как Мира с Лешим обличье чужое скинули, как за руки взялись и как сосны их собой укрыли. Не ведал никто, что Мира уже судьбу народа деревенского решила, не знали, что ведьма пришлая, Морана, беду в их деревню принесла.

Веселился народ, Иванов день встречал, а хозяин лесной да жена его молодая в свой терем возвращались.