Нес Леший Мирославу по лесу, к груди крепко прижимая, а сам понять не мог, отчего он так носится с ней. Ведь пуста его душа была, как дерево мертвое, мхом заросла давеча, да только как увидел он Мирославу бездыханную подле терема, что-то во мху том шевельнулось.

Глянул Леший на девицу, что в руках нес, и нахмурился. Странно это было все – и то, что потревожила она внутри него что-то, и то, что выгнать из терема ее не захотел. Мог бы Мирославу в волчицу обратить, к братьям названым в лес отправить – ан нет, в руках баюкает, от себя самого защитить хочет.

Не стал Леший раздумывать долго – совсем Мирослава обессилела да промокла вся от ливня, что сама же и устроила. Заторопился Леший, а как к терему подошел, увидал, что на пороге его уже слуги ждут. Усмехнулся он, когда взгляды их испуганные к Мирославе метнулись, понял, что тревожились они за девицу сильно. Только Леший хозяином строгим был.

– Что ж вы, олухи, человека в терем пустили? Разрешал я вам?

– Не разрешал, хозяин.

Опустил Дар голову, а Дан следом за ним склонился. Так и стояли, в землю сырую смотрели, только Дан все порывался на Мирославу поглядеть незаметно. Видать, по нраву она ему пришлась, а Лешего от этой мысли нежданная злоба пробрала.

– Вам что, крови молодой да невинной захотелось? Ежели по бабе истосковались, так сходили бы в деревню, что сюда-то тащить ее было?

Дернулся Дан, будто плеть по спине прошлась да обожгла болью жгучей, только головы не поднял. Боялся хозяина – и не зря. Усмехнулся Леший в бороду, верно подметил, значит, что Дану Мирослава приглянулась, да это уже и значения не имеет. Ослушались они его, глупость совершили, а теперь наказание их ждет. И пусть спасибо скажут, что не больно серьезное.

Грозным вид Лешего сделался; не зря его братья боялись – знали, что в гневе он страшен, а хозяин лесной и рад тому был. Какой же он хозяин, ежели его бояться да уважать никто не будет? Вот коль ослушались его братья, придется получить им по заслугам.

– Вы кольцо на пальце ее видали?

Понурили головы слуги еще больше, словно псы шелудивые – не зря Леший их в волков обратил.

– Видали, хозяин.

– Почто не сказали ей, что кольцо – ведьмино?

– Тебя ждали, хозяин. Хотели, чтобы ты правду Мире открыл да помог, ежели согласишься.

– Вот как, значит… – задумался Леший да так и стоял, на братьев смотрел, Мирославу с рук не спуская. – Что ж, исполнил я ваше желание – открыл ей правду, даже в тереме жить оставлю. А вас наказание ждет за глупость и своеволие – вы хозяина ослушались, пустили человека в дом, да еще и с меткой колдовской. Не стать вам больше людьми по своей воле – только когда я прикажу.

Дар пуще прежнего голову понурил, видать, не ждал, что хозяин их и правда накажет, а Дан, напротив, вскинул голову да на Лешего с мольбой поглядел.

– Дай хоть с сестрой названой по-людски попрощаться, хозяин. Не гневайся так сильно, обожди немного.

– Ты мне ежели перечить вздумаешь, то вовсе облик человеческий не наденешь вовек, а теперь прочь пошли.

Махнул рукой Леший, обернулись братья волками против воли да скрылись в лесу, хвосты поджав. Только вой тоскливый донесся до Лешего, а он уже и думать о слугах своих забыл. Мирославу к груди прижал бережно да в терем занес.

Опустил Леший Мирославу на лавку, сел подле нее, волосы мокрые с лица смахнул. Не понимал, как поступить ему надобно с ней, странно было это все да на него непохоже вовсе. Глядел он на волосы ее, от воды тяжелые, на рубаху мокрую, что к груди молодой девичьей прилипла, да пытался понять, что внутри него клокочет, пульсирует, наружу просится. Видел Леший, как хороша девица, и желания какие она вызвать могла в нем – понимал прекрасно, ведь он мужчиной был, хоть и нечистью лесной. Да только что-то еще внутри него свербило, что-то большее желания плотского…

Подумал Леший, что, поди, замерзла совсем Мирослава от одежды мокрой, поднялся на ноги да печь развел, хоть и лето на дворе было. Вода с одежды Миры на пол деревянный стекала, в лужи собираясь, а так и заболеть девице недолго было. Поглядел Леший на Мирославу снова, брови свел да из терема прочь вышел.

* * *

Мира в себя нескоро пришла. Глаза распахнула да поняла, что на лавке в тереме она лежит, а не на сырой земле. Только как сюда добралась – не помнила вовсе. Помнила лишь тепло, что согрело ее, да запах мшистый и лесной.

Поднялась на локтях Мирослава, огляделась вокруг взглядом затуманенным – за окном стемнело давно, ночь на лес опустилась, а она подле печи лежала, да тепло ей так было, будто и не провела весь день в рубахе сырой.

Опустила Мира голову да ахнула тихо – а и не было на ней одежды ее мокрой: ни сарафана, ни рубахи. Все сухое было, чистое да не по размеру явно. Темная рубаха была, цвета чащи лесной, а пахла знакомо, терпко так, мхом молодым…

– Ты не гневайся, девица, что пришлось мне сменить рубаху твою мокрую, иначе заболеть могла, а так в тепле в себя пришла скоро.

Не заметила Мира Лешего, что в тенях терема скрылся. Вспыхнули щеки ее от голоса тягучего, жар спустился на шею, грудь затопил. Как представила Мира, что Леший ее переодевал да обтирал, захотела сквозь землю от стыда провалиться.

– Что ты, хозяин, мог бы слуг своих попросить, а то сам…

Смутилась Мира, спрятала щеки пылающие под волосами, оттого и не заметила, как Леший поднялся на ноги да над ней навис.

– А что тебе, девица, не по нраву мое внимание? Братья по душе больше пришлись? Так знай, моя воля – волками им век свой ходить, шкур звериных не снимать.

Не говорил Леший – рычал больше. Проступил сквозь маску холода облик его истинный – хозяина лесного, что в страхе всю чащу держал, да только не испугалась Мира, напротив, подалась к нему, обхватила ладонью плечо. Словно смыл с нее дождь все сомнения, обновил ее, в землю сырую жизнь прежнюю унес.

– Ты, хозяин, не серчай на слова мои да не ревнуй зазря. Дар с Даном – они мне братьями стали, так что зря ты гневаешься. Только где это видано, чтобы Леший сам человека переодевал да от хвори берег?

Стиснул зубы Леший, наклонился к Мире близко, полыхал огонь в печи за спиной его, отсветы огненные по комнате разбрасывая. Не поняла Мирослава, откуда смелость в ней эта да дерзость проснулись. Очертила пальцем тонким скулы острые, провела по носу, горбинку огладила, почти губ коснулась да застыла испуганно. Что ежели не так она Лешего поняла?

– Что ж остановилась, девица? Неужто смелость кончилась?

Насмехался Леший над Мирой снова, дразнил ее, проверял, как далеко зайти она может. А сердце Мирославы в груди билось испуганно, стучало о ребра, будто выпрыгнуть силясь. Испугалась Мира, что и правда оно выскочит, упадет на пол, а Леший его сапогом растопчет, не заметит. Закусила губу свою алую, подняла глаза да в зелени мшистой утонула. Поняла, что не мох это вовсе, а тина болотная, а как шагнула Мира в ряску, так и потянула ее топь на дно.

Испугаться бы Мире, остановиться, пока не поздно, да только как из болота выбраться, ежели не помогает никто, а напротив, на дно утягивает? Прикоснулась она пальцами к губам пухлым – словно лист молодой весенний кожа нежна оказалась. Мирослава ладонь свою к щеке Лешего прижала, укололась бородой его густой, да все равно руку не отдернула. Жар печной на нее перекинулся. Мира чувствовала, как горит огонь внутри нее, все сильнее разгорается. Подумать бы ей, что сгорит она и пепла не останется, да только, как мотылек глупый, летела она на свет яркий.

Леший стоял, над ней склонившись, не шевелился, пока Мира его пальцами своими ласкала несмело, а как руку она убрала, перехватил ее за запястье тонкое, прижал кисть к губам, опалил поцелуем жарким. Загорелась кожа тонкая там, где губы Лешего ее коснулись, Мирославу дрожь охватила, по телу прошла, до кончиков пальцев ног спустилась. Мира дернулась вперед, не думая, что творит, да к губам жарким Лешего сама прижалась, а как коснулась их, так словно очнулась от сна тревожного да боли полного. Поняла, что это и есть ее судьба предначертанная – в тереме лесном жить да невестой Лешего стать, ежели не прогонит он ее.

Шли дни жизни новой, что Мирослава приняла радостно. Леший строг был, суров порой делался, да Миру все равно берег, как умел, по-своему. Да учил ее упрямо, колдовством овладеть помогал. Мирослава прилежной ученицей сделалась. Как перестала чувства свои прятать да смущаться от вида Лешего, так и проще учеба ей даваться стала. Нравилось Мире, что погоду уже запросто она меняла – даже сил почти отдавать не приходилось, оттого ее стараниями дождь в деревне лил, не прекращаясь ни на час. Мира хохотала только, когда думала, как там народ гневается да богов во всех бедах винит, а дождь урожай губит да дома затапливает. Леший не мешал ей, улыбался только в бороду незаметно, нравилось ему, как Мира к силе привыкает да в тереме его обживается. Полноправной хозяйкой сделалась, невестой хозяина лесного, потому и позволял он ей творить, что вздумается.

А Мира с силой баловалась да не видела, как сковывает она ее, подчиняет. Кто кем управля-ет – уже неясно было, да только жажда в Мирославе проснулась странная. От нее она просыпалась ночью в поту холодном, вскакивала, к кувшину припадала. Жалила ее мысль нестерпимая, не могла она понять, кто сгубить ее решился да откуда вызнал, как искать ее в чаще лесной. А покуда не знала Мира этого, не могла жить спокойно да теплом лесным наслаждаться.

Все хотела ответы узнать, в деревню порывалась пойти, да не пускал ее Леший – опасно это было, не совладала с силой Мирослава до конца. Из-за того, что не пускал ее хозяин лесной, пуще прежнего Мира за учебу принялась – в зверей училась оборачиваться да колдовать так, чтобы желанное ей люди видели. Трудно Мире было: поблекли волосы ее, ушло золото из кос – сила его забрала, напиталась, еще ярче разгорелась. А волосы Мирославы больше свет луны напоминать стали – красивый, да холодный, что зима снежная. Леший их как прежде сквозь пальцы пропускал, на полянке сиживая, да все Мире говорил, что она еще краше сделалась.

Вот и снова на полянке они устроились, Мира голову на плечо Лешему опустила да глаза свои, что когда-то на два озера синих походили, прикрыла. Не было в них больше синевы озерной да чистоты речной. Одно небо грозовое да серость туч, что ливнем разродиться собираются. Словно сила весь цвет, все краски из Миры вытягивала, а Мирославе все без разницы было – пока сила кормится, пока огнем неистовым разгорается, Мира ее поить собой будет, а потом заберет свое, станет хозяйкой полноправной силе колдовской да ведьмой сильной сделается.

Леший волосы ее пропускал меж пальцев, целовал виски невесомо да все бедра ее круглые поглаживал. Утомилась Мира, много сил потратила, чтобы соколихой обернуться, а как вернула себе облик человеческий, так прижалась к Лешему, утешения и отдыха ища.

Да все вопрос один у нее из головы не шел, потому и задала она вслух его, к Лешему обращаясь:

– Я все понять не могу, кому смерть моя потребовалась? Отец гневался сильно, убить хотел, чтоб позора на роду не было, так я и ушла в лес, считай, сгинула, а значит, смыла кровью позор с рода. А вон кто-то меня все равно извести решил да сил не жалеет.

Не ответил Леший, поглядел на Миру только пристально, оттого шевельнулось в душе у нее чувство нехорошее, отстранилась она от жениха своего хмурого.

– Что-то знаешь ты, а мне не говоришь.

Снова промолчал Леший. Рассердилась Мира, соскочила с колен его, к терему бросилась. Злые слезы ее душили, да не успела она далеко убежать. Ловок и быстр Леший был, схватил ее за руку крепко да к себе развернул.

– Я не знаю, девица, кто извести тебя хочет, а узнать могу. Только не уверен, что ты готова к знанию этому.

Нахмурилась Мира, на Лешего гневно поглядела, руку вырвала свою да уперлась обеми ладонями в бока.

– Покажи мне, хозяин, а что делать со знанием этим, я сама разберусь. Не тебе меня учить.

Покачал головой Леший, на Миру глядя, а затем ладонь протянул открытую.

– Ежели ты хочешь так – что ж, пошли, хозяйка лесная, покажу.

Ухватилась Мира за ладонь его теплую, хоть и злилась еще на Лешего, сжала крепко да пошла за хозяином лесным туда, где правда от нее сокрыта оказалась.