Все наглядеться на себя Морана не могла – стояла, глаз от зеркала не отводила. Теперь снова она была пригожей всех на свете белом. Знала Морана, что ничто больше дочку Богданову не оживит, ведь сама она все сделала, всю силу свою ведьмину волосу своему заколдованному отдала. Насилу Морана домой пришла: хоть и сбросила облик пасынка сразу, как дочь Богданова замертво упала, а идти все равно тяжко было. Силы ушло много на колдовство ее черное. Ночь Морана отлеживалась, в себя прийти не могла, а как поднялась с постели, так к зеркалу бросилась сразу. По нраву ей вид пришелся, что зеркало молча явило: мертвая лежала девка проклятущая, ровно там, где Морана ее оставила.

– Сразу надо было самой все сделать! А то столько времени зря потратила.

Злилась Морана на соседку нерасторопную да на зеркало, что не сразу ей способ верный подсказало, только не ответило ей зеркальце, молчаливо больно сегодня сделалось, да Моране без разницы было – пусть молчит, голова от него хоть меньше болеть будет.

Оглядела себя Морана внимательно, порадовалась коже белой да волосам чернильным. Хороша она была, а оттого и сердце ее пело почти. Вышла Морана из спальни да на мужа, что воротиться успел из-за моря, поглядела брезгливо. Не ждала она его так рано, а он взял и явился. Хорошо хоть вчера не увидал, как пришла она в терем едва живая. Замутило Морану, понимала она, что долго жить с Богданом не сумеет, слишком он напорист оказался, а Морана его терпеть не могла.

Богдан жену как заметил, так в лице переменился сразу – улыбаться начал да губы, и без того влажные, облизывать.

– Ты, чай, не слегла совсем, голубушка, покамест не было нас с сыном? Бледна ты, да все равно пригожа, как солнце летнее.

Сладкий голос у Богдана сделался, как патока приторный и липкий, а взгляд и того хуже – словно тина болотная коснулась лица его. Морана едва в баню не побежала, чтобы отмыться от слов его да от взгляда противного.

– Не заболела, милый. Умаялась просто.

Улыбнулась Морана, да, правда, на оскал улыбка ее больше походила, но Богдан от любви своей да жажды, разлукой вызванной, не видал ничего.

– Раз так, что ж не ластишься ко мне? Не обнимешь мужа али не скучала?

Встал Богдан с лавки, ответа Мораны не дожидаясь, обошел стол, к жене направился, прижал ее к груди своей горячей, жаром шею обдал да губами липкими припал к коже. Затошнило Морану снова, едва не вырвалась она из рук цепких. Так противен Богдан ей сделался, что не знала Морана, как теперь прикосновения его жадные да поцелуи горячие терпеть. Снова пожалела, что не извела муженька с Горыном вместе, да только поздно сокрушаться было. Терпеть и ждать придется, покуда про Горына все в деревне забудут да не смогут хворь внезапную, что Богдана изведет, с братом его покойным связать.

Отстранилась Морана от мужа, глаза прикрыла, вздохнула едва слышно.

– Что там, Богданушка, сын твой, к свадьбе готовиться начал? Уже пора играть, весь срок приличный мы выждали, а то девка его от тоски совсем исхудала. Лицом черна, да тонка стала так, что глядишь – пополам переломится. Хватит тянуть да по Горыну траур носить, женить их пора.

Богдан Морану далеко не отпустил, прижал к себе снова и в лицо ей заглянул, а она не просто так про свадьбу заговорила – долг у нее перед Ожаной непогашенный остался. И пусть Моране за соседкой задуманное до конца доводить самой пришлось, а долг отдавать все равно придется. Не то Ожана могла на Морану наговорить всякого – где правду, а где приукрасить еще, а ежели слухи по деревне поползут, это может бедой обернуться.

– Да куда ж торопиться, голубушка? Сколько ждали да еще подождут. А на Ивана Купалу сыграют свадебку.

Гладил Богдан Морану по спине, а она дрожь брезгливую от него скрыть пыталась.

– Думаешь, сыну твоему взрослому нравится ходить да за ручки с невестой держаться? Хватит детей изводить, готовь свадьбу да гулянья веселые. А на Ивана Купалу али нет, все равно жить долго будут. Сам видишь, какая любовь у них сильная.

Топнула ногой Морана, вырвалась из рук жарких, поглядела на Богдана строго, а он и присмирел. Забоялся Богдан гнева ее неосознанно, потому не решился спорить с женой, кивнул только покорно да вышел в сени.

А Морана волосы свои черные поправила да снова в спальню свою воротилась. Договор у них с Ожаной был – как изведут дочку Богданову, так сразу свадьбу играть будут, а Богдан все тянул с ней да как мог откладывал. Ожана не могла больше ждать – хотела с купцом породниться да к кошельку его на правах сватьи присосаться. Вот Морана и торопила Богдана.

Села Морана на постель свою, ладони стиснула. Решила: как сыграют свадьбу, как отдаст она долг Ожане, так можно будет и подумать, что ей с Богданом да соседкой жадной делать. Может, все же хворь нашлет, что заодно еще полдеревни выкосит… Не могла Морана терпеть Богдана больше, а соседка опасной сделалась: больно знала много да жадной сильно была.

Встала Морана, подошла к зеркалу. Убедиться решила, что мертва зазноба ее. Может, это настроение ей поднимет. Улыбнулась отражению своему пригожему, наклонила голову да шепнула тихо:

– Покажи мне, зеркальце, терем лесной. Что там с девкой делается? Истерзали ее звери лесные али нет еще?

Зарябила поверхность, пошло отражение Мораны трещинами да волнами, полянка перед глазами предстала, а на ней Мирослава. Как была мертва да холодна, так и лежала на сырой земле: рубаха ноги голые не прикрывает, коса тугая вокруг головы намотана. Не было больше падчерицы на этом свете, а потому Морана могла и дальше спокойно жить припеваючи.

* * *

Мира руки распростерла к небу, да не переменилось в лесу ничего – не подул ветер сильный, не грянул гром раскатистый. Не глядела Мирослава на Лешего, знала только, что позади стоит он да глаз с нее не сводит. А хозяин лесной молчал: ждал, пока Мира сама с силой совладать сможет.

Разозлилась Мирослава, что не выходит у нее ничего. Помнила она, как тучи набежали, стоило ей только на Дана гневаться начать, а тут и злости много, и желания, да все равно не выходит.

Леший незаметно подошел к Мире, ступая по ковру из иголок сосновых так тихо да мягко, что Мирослава даже не услыхала, как он подле нее оказался. А Леший ладонь ей на плечо опустил да снова к уху ее склонился – опалил жаром, дрожь по всему телу вызвал. Мира ровно стояла, вдох сделать боялась, не выходило у нее совладать с собой, до того близость Лешего ее смущала. Мирослава и сама своих чувств понять не могла, да только растекалось лавой жаркой внутри нее что-то незнакомое, оттого она и оттолкнуть Лешего не могла. Да что там не могла – не хотела вовсе.

Леший волосы ее с плеча смахнул, наклонился к уху да шептать принялся:

– Ты, девица, хорошо подумать должна: что изменить хочешь? Хочешь птицею обернуться – думай об этом, хочешь сосны ветром гнуть – гни. Магия кольца послушная да в умелых руках отзывчивая. Но ей приказы понятные требуются.

Усмехнулась горько Мира, не могла она свои руки умелыми назвать.

– А кто сказал, что руки у меня умелые, ежели я не могу даже иголку с дерева сорвать силою колдовской?

Вздохнул Леший, опалил кожу тонкую жаром, да не удержалась Мира, обернулась к нему, встретилась глазами со взглядом его мшистым. Так близко стояла, что ежели сказать слово удумает, прикоснется ненароком к губам хозяина лесного. Усмехнулся Леший, склонил жестом привычным голову к плечу, глаз от Миры не отводя, а она и вовсе дышать перестала. Только мысли в голове бились испуганно. Захотелось ей узнать вкус губ хозяина лесного, опустила взгляд на уста его, задрожала взволнованно, да только испугалась отчего-то. Отскочила Мирослава от Лешего да спрятала щеки свои пылающие в ладонях, так смущение ее велико было. Боязно стало, что хозяин лесной о ней думать будет, ежели она поддастся соблазну греховному.

Не могла Мирослава ладони от лица оторвать да на Лешего поглядеть. Вместо горечи полыни, какой магия на языке разливалась, ощутила вкус настойки рябиновой. И горчила она, и вместе с тем пьянила. Пронеслись в голове у Миры мысли лихие: «Вот отчего щеки у Храбры румянцем заливает, стоит ей Свята увидеть, вот отчего сердце о ребра стучит неистово».

Осознала Мира, что не магия виной ее смятению, а глаза цвета мха лесного да усмешка, что за добрую только дурак принять сможет.

Не услышала Мирослава вновь шагов Лешего, только руки его грубые на щеках своих нежных ощутила. Оторвал он ладони от лица ее, поглядел внимательно.

– Что ж ты, Мирослава, пугаешь так саму себя? Али думаешь, околдовал я тебя?

Покачала головой Мира, ответ не в силах подобрать, сама не знала, чего боится – Лешего, али чувств своих внезапных, али и вовсе того, что она для него – дите несмышленое.

Сжалился Леший над ней, объяснить решился:

– Колдовство, о каком ты думаешь, только ведьмы творить могут, и то – травы им для этого нужны, зелья да кровь собственная. Мы же – нечисть лесная – приворотами не балуемся, да и магия наша их творить не может. Так что не колдовство виновато в смятении твоем. Только, девица, дела поважнее у нас есть, чем щеки твои алые да сердцебиение неистовое. Ты учиться хотела с магией совладать, вот и принимайся за дело, а все другое мы позже с тобой обсудим.

Верно Леший говорил, понимала это Мира. Надобно ей было сначала с силой справиться, а уж потом о глазах мшистых его думать. Только подумать об этом просто было, а унять волнение куда сложнее оказалось.

Насилу усмирила Мирослава стук сердца глупого, отошла от Лешего на расстояние руки вытянутой да отвернулась, чтобы взгляд его внимательный не смущал ее. Не знала она, что делать, да не понимала вовсе, только Леший сказал, что магия послушная да отзывчивая, а потому решила Мира, что справится, ежели сильно того захочет. Вспомнила Мирослава глаза брата родного, смех подруги верной, что невестой Свята была, отца вечно хмурого да недовольного, сказки, что Ожана ей на ночь рассказывала. Вспомнила да закричала зверем раненым. Из самого сердца крик ее шел, с магией смешивался да переплетался тесно.

Зажмурилась Мира, представила, как молнии небо расчерчивают, как гром гремит такой, что кости внутри тела содрогаются, ливень представила, что вымочит до нитки, а как капли первые на лице ощутила, так глаза и распахнула.

Бесновался лес – гнул ветрище макушки сосновые, небо, черное от молний, будто огнем холодным вспыхивало, гром гремел, аж уши закладывало, да ливень стеной стоял. Не видела Мирослава Лешего за потоками воды, да знала, что он все равно рядом.

Вымокла Мира, рубаха мокрая облепила тело, волосы потяжелели да вниз потянули. Опустилась Мирослава без сил на землю сырую, выдохнула, лицо потокам дождя подставила – смыл он с нее печаль всю да боль застаревшую. Не осталось в Мире ни сожалений, ни тоски. Там, где любовь к семье тлела углями затухающими – расцвели цветы бодрана белые. Ни слезинки Мира не пролила, пока любовь свою поруганную оплакивала, только дождь на щеках ее бледных блестел, а как попрощалась с жизнью прежней и семьей, что похоронила мысленно, так и встала она снова на ноги да голову к небу подняла.

Вспыхивали молнии на небе черном, озаряли лицо ее да улыбку странную. Вернулся привкус горечи, потекла по венам магия, что уже своей ощущаться стала. Нравилась Мире сила новая, а раз кольцо само ее искало, то значит, и сила эта ей принадлежит теперь по праву.

Задрожала Мира, холодом скованная, да глаза свои прикрыла потемневшие. Представила, как солнце на небо выходит, иссушает траву да мох сырой, вот только не вышло у Мирославы ничего. Стиснула она зубы, сжала руки, ногтями в ладони впиваясь, а погода все равно не желала меняться. Перестала сила Миру слушаться, взбрыкнула, как лошадь строптивая, да Мирослава тоже упрямая была. Разозлилась на колдовство непослушное, вскочила, топнула ногой да зарычала по-звериному. Словно нехотя, затухать ливень принялся. Мира глаза распахнула да на небо черное глянула, а там уже и синева проступать стала – первый солнца луч на щеки ее лег да волосы позолотил.

– Молодец, девица, справилась ты с силушкой колдовской, а теперь сними колечко да сама попробуй, – Леший ладонь протянул да пальцами длинными пошевелил. Нахмурилась Мира, а хозяин лесной только рассмеялся. – Не бойся ты так, кольцо меня все равно слушаться не станет: оно тебя хозяйкой признало, тебе и подчиняется отныне, покуда ты жива будешь.

Хоть и сомневалась еще Мира, да стянула кольцо с пальца, на ладонь Лешего опустила. Так устала, что хотела быстрее в терем воротиться. Кожа на ладони у Лешего теплая была, да Мира руку быстро отдернула, а затем к небу глаза подняла. Но сколько ни старалась Мирослава, сколько ни думала о ливне новом, не вышло у нее на этот раз с погодой совладать. Солнце тучи разогнало да лес позолотило.

Утомилась вконец Мира, опустилась на мох сырой, снова на Лешего взгляд затуманенный подняла.

– Нехорошо мне, хозяин. Не дойду я до терема…

Голос Миры тихим сделался, а глаза сами собой закрываться начали. Хмыкнул Леший, наклонился над Мирославой обессиленной, а потом подхватил ее на руки да к груди своей теплой прижал. Миру запахом леса окутало – терпким и сладким, словно мед. Отогрелась она вмиг в руках его, перестала с усталостью бороться, закрыла глаза да к хозяину лесному прижалась сильнее.