Леший хмуро на Миру смотрел. Вроде и лукавство во взгляде его было, а все ж лицо суровое оставалось. И глядел хозяин лесной на Миру так, будто раздумывал: стоит ей о кольце правду открывать али нет. Мира не торопила его, только край платка теребила привычно да не заметила, как почти весь распустила его на нити яркие. А как глаза опустила на платок, так и поняла, что отчего-то не радовал ее вовсе цвет алый, как прежде, а больше злил, воспоминания дурные неся с собой. Помнила Мира ленты алые, что Горын ей с ярмарки принес, платок расписной да руки его грубые под рубахой. Оттого и не жаль ей платка своего было – разобрать его на нити да в печь бросить, чтобы полыхал пламенем ярким, сжигая жизнь прежнюю…

Задумалась Мирослава, не заметила, как Леший подле нее на лавку опустился. Вновь повеяло травами лесными да мхом сырым, дождем смоченным. От Лешего лесом пахло, что новым домом для Миры стал.

Втянула Мирослава воздух носом, да смутилась от близости Лешего нежданной, а он будто забавлялся, играл с ней, как с котенком несмышленым – то коленом ноги Миры коснется, то рукой ненароком по волосам проведет. Щеки у Мирославы огнем полыхали, да только не двигалась она с места, не хотела, чтобы Леший понял, как смущает ее сильно близость хозяина лесного.

Леший хмыкнул странно, будто и так все видел, да только не отодвинулся, а заговорил сразу, на Миру исподлобья глядя.

– Жила давеча в лесу ведьма одна. Сильная была колдунья, да больно злая. Ненависть в сердце ее выжгла все человеческое, чужды ей были доброта и справедливость, никого, кроме себя и силы своей колдовской, не любила. С трудом мы с ней в одном лесу уживались, да только она ни мне, ни лесу моему прямо не пакостила, оттого я ее и гнать не стал. Но оно так случается, что сила колдовская да темная пьянит пуще меда, а потому ее все больше и больше получить хочется. Вот и ведьме той черной силы мало стало, принялась она людей в деревне изводить. Обернется старухой дряхлой, придет в деревню милостыню просить, а сама людей наивных да доверчивых в лес уводит, а тут уж и дела черные с ними творит. Чем больше мертвецов да крови на руках ведьминых, тем сила ее все больше да могущественней делалась.

Прервал Леший рассказ свой, на Миру глянул, а она сидела подле него ни жива ни мертва, глаз от полу поднять не решалась. Неуютно ей сделалось. Это ж сколько крови людской на кольце том ведьмином, а ведь Мира его носит, не снимая… Да только как подумала о том, чтобы снять его да в окошко выбросить, так нутро все воспротивилось сразу же. Заерзала Мира, места себе не находя, казалось ей, что все сомнения на лице ее написаны. Чувствовала Мирослава, что Леший глаз от нее не отводит, как наяву видела зелень мшистую во взгляде его пристальном и сидела, головы не поднимая, чтобы он ненароком не углядел сомнения эти. Нечего ему было в душу ее заглядывать.

А Леший вздохнул тихо да продолжил рассказ свой:

– Не было мне дела до злодеяний ее и жестокости, у каждого из нас своя жизнь, свои устои, да только спохватился народ деревенский, когда детвора со дворов пропадать стала. От малых совсем, кто даже в лес-то сам уйти не мог. Испугались люди да пошли с факелами на чащу лесную, во всех бедах меня винить принялись. Ответа стали требовать да детей домой отпустить. А где ж я им детей-то возьму, коли от них одни косточки под сосною прикопаны остались? Я сразу к ведьме пошел, договориться хотел с ней по-хорошему, ведь пустил ее в чащу, не мешал злодеяния творить да детей человеческих изводить, потому и уважать ей нужно было дом мой и меня самого. Да не стала она меня слушать, в лицо мне рассмеялась, угрожать принялась.

Уловила Мира, как тон хозяина лесного поменялся вмиг – резким сделался, злым да напряженным. Может, оно и даво все стряслось, только, видать, помнил Леший обиду смертельную, забыть не мог.

Мирослава голову подняла да на хозяина лесного взглянула – хмур он был, челюсть сжата плотно оттого, что злился он на ведьму проклятую. Знала Мира, что хозяин лесной дальше ей скажет, не мог он такого с рук спустить. Будто взгляд почуяв, обернулся Леший, на Миру пристально поглядел, ждал, что она скажет что-то, а Мирослава только ладошку свою поверх руки его опустила. Сама не поняла, что сказать жестом этим хочет, да только Леший, кажется, что-то понял, оттого не скинул ладонь ее да взгляда больше не отводил.

– Ведьма дом мой едва не сгубила, на нечисть лесную беду накликала. Народ деревенский сильно гневался, деревья вырубать принялся да пеньки сжигать, чтоб не росла чаща больше. А ведьма все хохотала да остановиться в своих кознях не желала. Не мог я больше смотреть на то, как она владения мои губит, ждать, покуда люди все живое истребят в чаще лесной: вывел я народ деревенский к избушке ее. Показал тропинку, что прямехонько их к ведьме привела. Медом для ушей моих крики ее стали. Билась она, как зверь в капкан пойманный, колдовство свое в ход пустить хотела, да я хитрее оказался. Силу она свою всю в кольце прятала, а как люди за ней пришли, отыскать его не смогла. Нечего было со мной спорить да беду на лес накликивать, может, так и жива бы осталась. С тех пор ведьм в лесу больше не водилось, а сила колдовская в кольце спала.

– Как же ты кольцо ее выкрал?

– А на то у меня помощников много, вот я ауку и попросил колечко из избушки ведьминой забрать. Только он его, проказник, потерял в лесу, вот кольцо и было в чаще сокрыто, видать, пока тебя не встретило, а в тебе самой хозяйку новую не углядело.

Кивнула медленно Мирослава на слова странные. Помнила, как почти в бреду от усталости да холода кольцо ей открылось. И лежало оно на снегу, словно его только-только потерял кто. А как надела его Мира на палец, так и с ума сводить ее лес перестал, а сама она живехонькая поутру проснулась.

– Что ж это выходит, оно теперь мне силу свою отдает?

– Отдает, раз хозяйкой признало. А кабы не признало, ты б уже давно рассудок потеряла.

Оторвала Мира ладонь от руки Лешего, подняла повыше да на кольцо поглядела. Показалось ей, что сила в нем живая бьется, всполохами огненными переливается. Шевельнулось в груди у Миры что-то странное, вспомнилось ей, как ветер в лесу поднялся, едва она на Дана разозлилась, как тучи набежали темные да страшные, и так ей силу эту испытать захотелось, что вскочила она на ноги, хозяина лесного за руку схватила да потянула на себя, стыд всякий потеряв.

– А ежели оно мне силу отдает, это я, выходит, колдовать могу?

Горечью полыни на языке у Миры предвкушение разлилось, поняла, что больше не беспомощна она будет перед силой колдовской да черной, что извести ее решила, ежели овладеть силой, кольцом дарованной. А ведь и Леший ей помочь сможет, научить тому, что знает.

Встал Леший с лавки, Мирой поднятый, шагнул к ней, усмехнулся, а она не видела взгляда его тяжелого, усмешки лукавой, все про силу думала, про то, как за себя постоять. Раскраснелись от волнения щеки ее, растрепалась коса русая. Так и стояла Мира, руку Лешего сжимая, в ожидании ответа его.

– Сможешь, девица, ежели сама того захочешь.

– Хочу. Прямо сейчас хочу. Научи меня, хозяин лесной.

Аж подпрыгивала Мира от нетерпения, на хозяина лесного глядя. Еще шире усмехнулся Леший, подхватил волосы, что из косы ее выбились, пропустил меж пальцев золотом жидким.

– Раз желаешь ты, научу, как с силою управиться. Только за науку отплатить придется. Ничего даром не дается в этом мире.

Нахмурилась Мира, кровь от лица ее отхлынула, да только так и стояла она подле Лешего, разве что прыгать перестала. Не ведала Мирослава, что взамен он потребовать может, да поняла, что без разницы ей. Сила билась внутри, пульсировала, наружу просилась. Горчила, правда, да Мира на то внимания не обращала. Откуда ей знать было, каково на вкус колдовство?

– Что же ты, хозяин лесной, попросишь взамен?

– Беду мне от леса отвести поможешь, извести колдовство черное, что с ума нечисть сводит да лес губит.

Не заметила Мира, как Леший глядел на нее, не распознала, как любопытно ему было ответ ее услыхать: только о силе живой внутри себя думать могла, а что Леший у нее просил – почти не расслышала. Поняла только, что по силам ей исполнить его просьбу будет, потому кивнула согласно.

Лешему хватило ответа ее бессловесного. Вновь он волосы меж пальцев пропустил, задумался о чем-то, на Миру глядя, а потом сжал ладонь ее крепко да за собой к двери потянул.

– Раз согласна, то, значит, и учиться можно прямо сейчас начать.

Вывел Леший Мирославу на улицу, оглянулся по сторонам да свистнул громко. Разнесся свист его меж сосен черных, прокатился эхом над верхушками деревьев, запутался в иглах сосновых да вернулся обратно с воем волчьим. Узнала вой тот Мира: так Дар с Даном меж собой общались; отозвались, значит, слуги на зов хозяйский, воротятся в терем скоро. Потеплело в груди у Миры, горечь с языка почти пропала, ждала она братьев названых, да только задумалась на мгновение, а как мысль смогла за хвост ухватить, так на Лешего и поглядела внимательно.

– А братья знали, что за кольцо у меня на пальце да какая сила в нем сокрыта?

– Как не знать, конечно, знали. Оно же сестру их сгубило, с ума свело да на костер отправило.

– Так почто они мне не открыли правду о силе его?

– А вот воротятся, ты у них сама и спросишь.

Рассердилась Мира на братьев названых. Шла за Лешим в чащу темную, а внутри себя злость лелеяла. Расцветала та цветами бодрана, с кровью смешивалась соком жгучим, сердце Мирославы сковывала стужей. А как злоба множиться стала, так и сила колдовская внутри Миры разлилась водами талыми. Потемнело небо, сгустились тучи. Подняла Мирослава голову да заметила, что черно над соснами сделалось.

Вывел Миру Леший на полянку, отпустил ладонь ее, которую сжимал все время, подошел так близко, что сердце у Мирославы замерло, да ладонь к лицу ее протянул. Не успела Мира вдох сделать, а Леший уже косу ей распустил совсем. Рассыпались волосы дождем золотым по плечам ее, ниже бедер упали, едва до земли не достав.

– Что ты, хозяин…

Оборвала себя Мира, не договорила оттого, что голос ее сиплый волнение странное выдавал. Все стояла, дышать не в силах, да на Лешего во все глаза глядела. Не могла никак до конца поверить, что сам хозяин лесной перед ней стоит – так пригож он был и не зол вовсе.

– Покажи, что можешь, девица, отпусти на волю силушку, как косы свои русые отпустила. Все, что есть внутри, собери да выпусти.

Не сразу Мира поняла, что просит он, а как осознала, так смутилась пуще прежнего. Леший с ней играл, а Мирослава сообразить сразу не сумела. Стыдно ей стало, что померещилось ей что-то, за касания все случайные стыдно да за взгляды томные. Отступила она от Лешего, да не дал он ей отойти далеко – сжал плечо ее, на себя потянул, наклонился к лицу пылающему да шепотом жарким кожу обжег.

– Удиви меня, девица, покажи, что внутри тебя таится. Раз признало кольцо тебя, значит, можешь ты с ним справиться. А я помогу, ежели что.

Густым голос Лешего сделался, как мед тягучий да пьянящий. Помутнел у Миры разум, опалило кожу от близости его, да совсем она на себя рассердилась за это. Вспомнила она о бедах, что на голову ее свалились, пока в тереме лесном жила, что братья ей правду всю открывать не стали, что Леший над ней насмехался да играл на ее наивности да неопытности, – оттолкнула его, вскинула руки к небу да выплеснула боль свою жгучую наружу.