Ох и злилась Морана, так гневалась сильно, что даже Богдану боязно к ней подходить было. Лицом черна сделалась да словно иссохла вся от злобы, что смолой черной внутри нее бурлила. Насилу удержалась Морана, чтобы Ожану за глупость да нерасторопность со свету не свести вслед за Горыном, хотя соседкиной вины в том, что дочка Богданова жива, не было вовсе, да только зло на ком-то выместить Моране надобно было. Разъедало оно внутренности ее, сердце огнем неистовым гореть заставляло. Не могла Морана от зеркала отойти, все глядела на девку проклятущую, что волосы свои золотые в косу заплетала, да на молодцев, которые стерегли ее теперь пуще драгоценностей, и силилась понять, как извести ее. Неужто сам Леший ее защищал?

Снова поглядела Морана в зеркало, а оно отозваться решило:

– Что ж ты хмуришься, будто мир краски свои потерял?

Насмехалось зеркало над ней, знало, отчего Морана лицом черна и зла, как черт, да не могло не подразнить.

– Ты мне зубы не заговаривай, не то на чердак отправлю, будешь там мышам да крысам истории свои рассказывать. Ты мне лучше скажи, как девку извести?

Морана что только не придумывала, да все не нравилось ей, не могла найти способ верный, оттого еще больше злилась.

– Ты, Морана, чужими руками все сделать удумала, так, может, в этом причина, что не выходит ничего у тебя?

– Не ты ли мне говорил, что Ожана справится?

– Теперь на меня пенять решила, – словно не слыша вопроса Мораны, зеркало продолжало. – Я те-бе могу рассказать, как наверняка падчерицу погубить ненавистную, да только ручки свои белые замарать тебе придется. Готова ты, Морана, не чужими руками злодеяния вершить?

– Что ж ты, стекляшка болтливая, думаешь, я мало людей сама извела? Говори, что делать мне надобно, да поскорее. А ежели не удастся, я на этот раз весь лес хворью положу.

– Хворью ты уже пыталась аль забыть успела? Не берет падчерицу хворь твоя, а только хуже делает. Ты гневаться перестань да послушай меня внимательно.

– Говори!

Скрипнула Морана зубами, волосы свои черные со лба смахнула. Не могла она ждать больше, с ума сводило ее знание, что жива дочка Богданова, молода да красива. В тереме лесном живет – бед не знает. Счастье чужое Моране ядом змеиным казалось, а красота и того хуже. Оттого и дочка Богданова ей покоя не давала.

Слушала внимательно Морана зеркальце да не перебивала. Понимала, что сложно исполнить задуманное будет – не доверится девка больше никому да и подарков заколдованных не примет. А хворью Морана и правда уже пробовала. Как в первый раз не вышло ничего у соседки дурной, так и решила Морана извести дочку Богданову, как Горына извела. Да хворь эту девку не взяла, а по лесу гулять принялась да нечисть лесную с ума сводить. Морана ее и отозвала быстро, гнева хозяина лесного испугавшись. Леший мог и наказать за то, что в лес его с колдовством своим черным заявилась.

– Все усвоила, хозяйка?

Ох и насмешливо голос зеркальца звучал, да Морана решила, что не время его уму-разуму учить. Вот выполнит задуманное, да и научит она зеркальце, как хозяйку любить да почитать надо.

– Поняла.

– Вот и хорошо. На этот раз, значит, выйдет все, как задумала душа твоя колдовская, ежели не напутаешь ничего.

Усмехнулась Морана радостно – наконец избавится она от Миры. Да только подготовиться надобно было: пусть и времени не нужно много на колдовство, а все равно придется еще подождать немного. Не хотела Морана сама в лес идти, да только никто больше не справится с задачей этой сложной, что зеркальце ей нашептало. И не могла Морана довериться никому, кроме Ожаны – а та до денег жадная была да душой не слишком совестливая, вот толку от нее никакого и не было.

Недолго Морана к дороге готовилась – пару дней у нее всего ушло, чтобы все нужное собрать. Богдан как знал – снова с сыном по делам уехал, а как Свят из дома вышел, так и Храбра к матери наконец вернулась да в тереме купеческом шастать перестала и под ногами у Мораны путаться. Та и была сама себе предоставлена – весь терем в ее распоряжении, колдуй, сколько душе угодно. Морана осторожна была, не хотела, чтобы слухи по деревне поползли, не хотела, чтобы вилами ее гнали али еще хуже – на костер повели. Народ глупый в деревне жил, боязливый. Когда помощь нужна была – люди первые к ведьме шли, не гнушались на коленях стоять да блага себе вымаливать. Ладно бы еще здоровья да лета жизненные просили, а то все больше золота и мужей чужих. А как ведьма полезной быть переставала али твориться что в деревне страшное начинало, так сразу за вилы хватались, на ведьмин дом с факелами шли. Помнила Морана, как люди дом ее матери сожгли, а потому и ненавидела их люто. Презирала народ за то, что тот духом слаб да жесток. И пусть ее душа чернее золы была, да только почернела она в тот день, когда мать-ведьму вместе с домом сожгли, а Морана за костром тем из лесу наблюдала. Помнила она, как мать кричала, как душок сладковатый да горелый до нее, Морны, ветер донес. Оттого и перестала к людям чувствовать что-либо, кроме ненависти, яда гадючьего опасней.

Отвыкла за столько лет Морана так открыто в доме колдовать, оттого и вернулись воспоминания, что похоронила она давно. Корешки и травы, на столе разложенные, о матери напомнили, о руках ее тонких да молодых. Морана толкла в ступе колдовскй поррошок да ненавистью душу свою черную до краев наполняла. Не жалела она людей больше, изводила, совестью не мучаясь. Только внимательнее сделалась, чтобы не поймал ее кто ненароком.

Как готов порошок колдовской был, собралась Морана в дорогу. Старухой древней обратилась, платок на голову набросила, вышла из терема, пока звезды еще на небе горели ярко. Пусть и не было никого в тереме купеческом, да в деревне от людей скрыть что-то сложно было. Пробиралась Морана дорогами темными, шла к чаще лесной, от окон на расстоянии держась, а когда подошла, обратилась в себя настоящую, личину чужую сбросив. Пригодится ей еще сила колдовская, оттого и не хотела на дорогу много ее тратить. Постояла Морана недолго у леса, в чащу черную вглядываясь, да шагнула под ветви сосновые. Пора было.

* * *

Мирослава в окно глядела на то, как братья снова в лес уходят, да тревогу унять пыталась. Дар беспокоился сильно оттого, что в лесу творилось странное. Колдовство чувствовал да корни его отыскать не мог никак. А от этого и Мире не по себе было. Что ежели это та же ведьма колдует, которая и ее сгубить решила? Не знали братья этого наверняка, чувствовали что-то, да понять не могли. Это Леший коль воротится, вмиг ответы узнает, да боялись его возвращения братья названые. Гнева хозяйского страшились, потому сами хотели быстрее с колдовством черным разобраться.

Миру Дар тоже оставлять не хотел одну в тереме, да убедила она его, что больше не пустит никого на порог, не примет ничего в дар, осторожна будет. Помнила она страх, что сердце ее сжал, когда понять успела – умирает. Видела глаза братьев, слез полные, когда они почти и не ждали, что она в себя придет. Оттого и решила, что выстоит, кто бы ни явился в дом, покуда братьев нет.

Ушли Дар с Даном – хвостами серыми махнули меж деревьев, а Мира ухом воспряла. Рада была, что одна осталась в тереме. Пусть и боязно ей было, да только забота душила ее, вдоха сделать Мирослава не могла из-за нее.

Выскочила Мира из терема как была, босая да в рубахе одной. Даже подпоясываться не стала, волосы в косу не собрала. Роса босы ноги холодила, а трава их щекотала. Мира запах лесной вдыхала, воздух чистый пила – задышала грудью полной, закружилась на месте, свободу почуяв. Хорошо на душе ее сделалось, да только вмиг стыдно стало. Ушли братья беду от леса отваживать, а Мира и радуется. Нехорошо это было, не по-людски. Братья ведь не от зла ее в тереме заперли, а от любви да страха.

Опустилась Мира на ступени, солнцем еще не прогретые, поглядела в лес, что чернел перед ней, зажмурилась оттого, что солнца луч меж веток просочился да на лицо ее упал. Так и сидела, к голосам лесных зверей прислушиваясь, покуда не поняла, что идет к ней кто-то. Ветки хрустели под ногами гостя незваного, да запах его, лесу чуждый, вкруг разносился.

Вскочила Мира, глаза распахнула да от неожиданности обратно села. Слова вымолвить не смогла, только почувствовала, как слезы из глаз ее побежали от счастья, что сердце наполнило. Не верила, что еще свидятся когда…

– Что ж ты плачешь, глупая, неужто не рада брата родного увидать?

Склонился Святослав над Мирой, ладонями слезы со щек ее утер, обнял за плечи да к груди теплой прижал. Настоящий он был, не мерещился Мире. Слышала она, как сердце в груди его стучит – по-родному. С малых лет она к груди брата старшего прижималась, знала, как звучит жизнь его, что под кожей бьется.

– Рада, Святик, так рада! Не верила, что Ожана правду сказала. А ты забрать меня пришел?

Тепло в душе у Миры разливалось, враз все страхи отступили. Пришел за ней брат! Не бросил ее!

– Забрать, моя хорошая. Сжалился отец, позволил домой тебе воротиться.

Всхлипнула Мира, обхватила руками тонкими Святослава за шею, слезами рубаху его льняную намочила. Плакала да тихо бормотала. Не могла счастью своему нарадоваться.

– А я почти поверила, что сгубить вы меня решили, колдовством черным извести. Ведь что ни подарок из дому – так смерть в нем притаилась.

Отодвинул Святослав Миру от себя, в глаза ее печальные заглянул. Мирослава смотрела на брата, налюбоваться не могла. Еще он краше стал, еще статнее, не парень больше – мужчина совсем. Так рада она видеть его была, что не могла слезы унять. И бежали они по щекам ее бледным, солнцем не позолоченным, оттого что редко оно в лесу показывалось.

– Что ты говоришь такое? Какое колдовство? Окстись, откуда оно у Ожаны-то?

Нахмурилась Мира, отстранилась от брата. Не говорила она, что Ожана колдует, не виноватила соседку в бедах своих, так с чего Свят решил, будто она на Ожану намекает?

Страшно Мире сделалось: что ежели Свят пришел начатое закончить?

– Как нашел ты меня? Кто подсказал, где искать надобно?

– Так Ожана и сказала. Как дал отец разрешение забрать тебя из лесу, так и поведала, куда мне идти.

Покачала Мира головой недоверчиво. Помнила, что братья названые говорили ей про колдовство черное да про смерть, что несло оно с собой. Но ведь это Свят перед ней сидит – брат родной. Не было никого у Миры роднее его. Пах Святослав, как в детстве: солнцем да травой сочной – домом родным. Да только так силен страх внутри Мирославы сделался, что поднялась она на ноги и хоть с трудом, но отошла от брата, встала под лапами еловыми раскидистыми, что в тени ее лесной спрятали.

– Мне от подарков Ожаны дурно делалось, насилу в себя приходила каждый раз, почем мне знать, что ты пришел не зло ее доделать? Она сказала, твой подарок был, лента синяя, так она меня едва не удавила.

Вскочил Святослав на ноги, на лицо его тень набежала. Обидели его слова, что Мирослава зло выплюнула, да не могла она не спросить. Осторожни-чала, хоть и ныло сердце, что по дому истосковалось.

– Мира, опомнись! Какое зло? Что ты такое говоришь? Ты здесь одна совсем да так долго, что, может, разум у тебя помутился? Солнца почти нет, света белого не видишь – ясно, отчего плохо-то тебе делалось! А Ожана тебе душу теребила, вот хворь на тебя и нападала. Если бы смерть была в подарках, почто ты не мертвая?

Замерла Мира, не стала говорить брату про кольцо, что на пальце ее было. Сама не понимала отчего. Да вот про слабость из-за солнца редкого здраво слова Святослава звучали. Исхудала она в лесу, бледна сделалась, да только Мирослава, послушав Свята, пуще прежнего нахмурилась. Может, и нет никакого колдовства в кольце? А братья названые наврали ей все? Но не понимала Мира, зачем им это.

Шагнул Святослав к ней ближе, смятение в лице увидав, протянул руки.

– Мира, пойдем домой. Я же за тобой пришел. Там отец лекарей пригласит, так они тебя быстро на ноги поставят. Поесть тебе надо, отдохнуть да от солнца теплом напитаться.

Не пошевелилась Мирослава, все на брата смотрела, разглядеть словно что-то пыталась. Мысли вихрем в голове проносились, да не могла Мира ухватиться ни за одну из них. Свята перед собой видела и только об этом думать могла. Вот он – брат ее родной, любимый – домой зовет да глядит так взволнованно.

Вспомнила Мира, как задыхаться стала от опеки братьев названых, подумала, что от них одних про колдовство слыхала, засомневалась во всем да так домой остро захотелось ей, чтобы как в детстве – в руках Свята от всех бед спрятаться, что кивнула она нерешительно.

– Так и быть, Святик, отведи меня домой.

Улыбнулся брат – радостно так, словно солнце из-за туч вышло.

– Ты, Мира, только оденься, а то рубаха на тебе одна. Не пойдешь же ты босая по лесу? Ноги все исколешь да рубаху порвешь. Сядь, я тебе волосы заплету.

Улыбнулась Мира неловко. Помнила она, как брат в детстве с волосами ее играть любил, косы заплетал да меж пальцев, словно золото жидкое, пропускал. Не стала спорить, села на ступени, да так, чтобы Святослав выше нее оказался. Вдохнула полной грудью и зажмурилась.

Не видела Мира, как лицо Свята исказилось, как улыбка ласковая в оскал превратилась злой, как волосы его потемнели оттого, что сила колдовская вырвалась на волю. Не видела, как брат ее ненастоящий волос заколдованный из-за пазухи достал, не почувствовала, как вплетает он его в косу русую. Не поняла, отчего сердце в груди затрепыхалось, словно заяц, в капкан пойманный. Обернуться хотела, да словно силы ее оставили. Святослав косу затянул потуже, собрал вокруг головы кольцом змеиным, да так и упала Мира замертво на ступеньках. И уже не видела, как Морана личину чужую сбросила с себя да усмехнулась победно.