Дар почти сразу беду почуял: еще далече они с братом от терема лесного были, а он уже понял – ослушалась его Мира снова, да оттого стряслось что-то плохое с ней. Припустил Дар, что мочи было, лап не щадил, бежал, клоки шерсти на ветвях оставляя, так бежал быстро, что даже на Дана не оборачивался: знал, что брат не отстанет, за ним следом бежать припустит, хоть и слабее он Дара был. Так и бежали волки серые по лесу – только и мелькала шерсть серая меж деревьев. Спряталась нечисть, звери лесные разбежались – боялись они гнева слуг Лешего да на глаза оттого попадаться не хотели им.

Добежали волки до терема лесного. Так бежали, что языки из пастей свесили да едва не задохнулись оттого, что на полянке смрад смертельный стоял от колдовства черного да злого. Страшно Дару сделалось, испугался он, что не успели они в этот раз вовремя воротиться, до того смрад удушающий стоял, словно Смерть уже успела прийти да забрала Миру далече – так, что воротить ее назад нельзя было.

Обернулся Дар из волка в человека, бросился к терему, а Дан следом за ним припустил, на ходу шкуру серую сбрасывая. В тереме дух колдовской еще сильнее чувствовался – в нос забивался, под кожу проникал да с ума почти сводил.

– Чуешь? – повел носом Дан, на брата не глядя. – Совсем черная сила, столько злобы да ненависти в ней, что аж дышать нечем!

– Чую, брат. Видать, опоздали мы с тобой на этот раз.

Тяжело на сердце у Дара сделалось, камень огромный будто к земле придавил его. Не уберегли они Миру. Хоть и старались убедить, что зло ей другие причинить хотят, да добра она слишком оказалась, чиста и светла душой, а потому доверчива. Все в людях хорошее искала, все не могла зла в них разглядеть – вот и поплатилась.

Каждый шаг Дару с трудом давался: не хотел он на Мирославу мертвую глядеть, хотелось ему, чтобы выбежала она в сени, смехом своим звонким их встретила, закружила в танце да руками тонкими за шею обняла. Но тихо в тереме было, словно нет в нем никого, только знал Дар, чуял, что здесь Мира, да только не может выйти к ним.

Вошел Дар в кухню и замер на пороге. На лавке Мирослава лежала, словно уснула ненароком да так там и осталась на всю ночь. Только видел Дар – не спит Мира, грудь ее не вздымается, чуял дух неживой, что витал вокруг, слышал тишину, что сердца стук заменила.

Бросился Дар к лавке, подхватил Миру да к груди прижал. Как ни старались они с Даном, а все равно не уберегли сестру свою названую. Прибрала ее Смерть.

– Да почто она пустила в дом опять кого-то? – крик из груди Дана вырвался, отчаяния да боли полный.

На колени перед лавкой опустился он, косу Мирославы меж пальцев пустил, волосы – чистое золото. Как живая Мира лежала, будто спала крепко, даже на щеках ее румянец алел.

– Тоска ее одолела, душу чистую, что по родным скучает, разъедала хуже сока бодрана[12]. Вот и отворила дверь снова, впустила сама беду в дом.

Дар задумался на секунду, Миру на лавку опустил бережно да оглядел внимательно. Вспомнил, как Мирославу в прошлый раз умертвить пытались, а потому решил, что и в этот раз хитрости ведьмы черной на большее могло не хватить. Может, и был у них шанс отобрать сестру свою названую у Смерти?

– Поищи на Мире то, чего не видал никогда, – приказал Дар брату.

Дан кивнул, вопросов не задавая, сам Мирославу оглядывать начал. Недолго братья метку колдовскую искали – нашли и принялись снимать ленту с головы, да только так просто не давалась она им. Словно змея ядовитая, обвилась она вокруг головы, не хотела выпускать из объятий своих смертельных. Поглядел Дар на руку Мирославы, отыскал глазами кольцо волшебное, пуще прежнего ленту на себя тянуть стал, да поддалась она наконец ему, выпустила Миру. Дар ленту на пол бросил, а она почернела вмиг, словно гореть на глазах принялась. В золу превратилась да просы́палась меж досок деревянных.

Дар Миру на руки подхватил снова, прислушался, да только не забилось сердце ее, не разомкнулись уста, дыхание не вернулось.

Зубами скрежетать Дар начал. Как же это? Сняли же они подарок колдовской, убрали силу ведьмину, почему Мира в себя не приходит?

– Неужто и правда опоздали мы?

Печален голос Дана был, что подле брата стоял да на Миру глядел. Дар мотнул головой, словно верить не хотел, что Смерть успела первее их, прижал Миру к груди крепче, зашептал слова ей ласковые на ухо. О любви своей братской говорил, о том, как виноваты они перед Мирой: оставили одну ее да не уберегли от зла людского. Верил Дар, что слышит она его: только пробиться надо сквозь силу колдовскую, что не хотела выпускать Мирославу, потому и не умолкал, все говорил с ней да говорил.

Не помнил Дар, сколько времени простояли они так. Уже и ноги гудеть его начали, да солнце к закату клониться стало, а он все с Мирой разговаривал. Отобрать ее у Смерти надеялся. И уж отчаялся почти Дар, смирился, что снова сестру потерял по глупости своей, да глаза Мирослава открыла, поглядела на него несмело, будто ждала, что ругаться сразу же Дар примется, а он лишь крепче к груди ее прижал, не веря, что смилостивились над ними боги. Вернули им Миру живую и здоровую.

– Ты прости меня, Дарушка, – почти неслышно губы Мирославы шевелились. – Я ослушалась тебя, пустила беду в дом, а когда поняла, что прав ты был, поздно уже сделалось. Я ленту сорвать с головы пыталась, да сил не хватило. А вы снова меня спасли, глупую.

Едва слышно Мирослава молвила, слаба еще была, почти на той стороне оказалась. Дар сердился на Миру, да только так рад былвидеть ее живой, что и сказать не мог ничего в укор ей. Понимал, что еще ждет их разговор серьезный, но оттянуть его решил. Пусть Мирослава в себя придет, да и они с Даном отдохнут. Устали братья по лесам мотаться, нечисть расшалившуюся ловить, да и Мира их тревожиться вновь заставила. Успеют еще отругать они Мирославу, а потом о важном подумать: как ведьму черную отыскать да заставить прекратить свои злодеяния? Узнать это надобно было, иначе не жить им спокойно больше.

* * *

Снова дни потянулись вереницей друг за другом. Тепло на улице совсем сделалось, лето почти пришло долгожданное. Мирослава все больше на полянке сиживала, на сосны могучие глядела да трелями птичьими заслушивалась. Не хотелось ей в тереме сидеть: душно там делалось ей, да память услужливо воспоминания подбрасывала о том, как она доверчива оказалась и глупа.

Злилась Мирослава на себя за наивность детскую и уже вроде бы убедиться должна была, что Ожана ей зла желает, а все одно – думала, что не виновата соседка, не по своей воле она Миру сгубить пыталась. Хотела Мирослава в деревню воротиться, отыскать виновного, да братья дальше полянки пускать перестали, оттого и задыхаться Мира начала. Душила ее опека такая, хоть и понимала, что сама виновата в этом. Не пустила бы Ожану в терем – беды бы не случилось, а значит, и братья не стали бы Миру от всего света прятать. Думала, как от опеки избавиться, да голос ее из дум невеселых вырвал.

– Ты, Мира, почто такая грустная?

Вышел Дан из-за деревьев, обернулся, сбросил шкуру волчью, к Мирославе подошел, а она нахмурилась пуще прежнего, рассердилась на братьев названых.

– Вы с Даром по лесу гуляете, ветер вам друг, а жители лесные – братья, а я сижу, словно к цепи привязанная. Не могу так больше, задыхаюсь в тереме!

– Как же мы тебя в лес пустить можем, ежели тебя ведьма злая сгубить решила?

– А я ее потому и найти хочу, узнать, кто и за что меня со свету сживает! Не Ожана это, знаю я, о чем говорю. Коли она была бы, вся деревня сплетничать бы стала, а значит, кто-то ее заставить сумел.

Нахмурился Дан.

– Мы с Даром понимаем, что ведьму отыскать надобно, да только сейчас не можем никак. В лесу творится что-то. Как с ума посходила нечисть вся. Леший воротится – да не поздоровится нам с Даром, коль не сумеем порядок навести, а раз нам не поздоровится, то и тебя защитить не сможем. А куда ты подашься, ежели хозяин лесной выгонит тебя из лесу?

Призадумалась Мирослава. Прав был Дан – некуда ей идти-то было, да только тесно было в тереме, что темницей обернулся. Злость ее обуяла, вскочила на ноги Мира, топнула оземь, ладони в кулаки сжала да на Дана исподлобья глянула.

– Не могу я тут больше, дышать мне нечем! Я словно в темнице заперта! А вы не братья – стража моя невольная.

Выплеснулась злоба, что Миру душила, потемнело в глазах у нее, холодно сделалось. Огляделась она вокруг, морок с глаз смахнуть пытаясь, да поняла внезапно – не в глазах то темно сделалось, а тучи небо заслонили темные, ветер поднялся да ветки гнуть начал. Мирослава моргала недоверчиво, не понимая, как так погода переменилась быстро, а потом без сил на траву опустилась. Ушла злоба неистовая, да так быстро, словно и не сжигала Миру изнутри только что. Стыдно Мирославе стало, что на брата названого накричала, лицо в ладонях спрятала.

– Ты прости меня, Дан. Не хотела я. Слова злые против воли с губ сорвались.

Кивнул Дан спокойно, улыбнулся Мире да поднялся, ничего больше не говоря. Не увидела Мирослава, как нахмурился он снова да задумчиво вокруг себя огляделся, а затем на Миру взгляд тяжелый перевел.

Мирослава ладони от лица отняла, ноги к груди подтянула да обхватила их руками крепко, словно желая корнями прорасти в полянку. Сарафан ее пятном светлым в сумраке нежданном выглядел, будто насмешка над темнотой, что лес накрыла. Ушло солнце, не золотило больше волосы русые, не грело щеки бледные. Зябко стало в лесу, а на душе у Миры – и того хуже. Больше не хотелось ей песни петь развеселые, смехом своим звонким полянку оглашать. Не понимала, чего ее сердце требует, оттого еще печальнее сделалась.

– Пойдем в терем, Мира, холодно стало, негоже на земле сырой сидеть – заботливо произнес Дан.

Не стала спорить, поднялась Мирослава послушно, протянула руку Дану да так и пошла следом за ним, головы не поднимая. Лишь на крыльце обернулась и на лес темный поглядела – страшно ей было, да только не за себя испугалась Мира, а будто бы себя саму бояться начала.